Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

В цех Назиров вернулся бегом. Вдогонку принесли приказ директора – начальником цеха назначался Аван Акчурин. Тут уж началось!

Назиров ещё никогда не работал с такой напряжённостью. За два дня он успел ещё раз просмотреть свой проект и показать его главному инженеру, побывать и выступить на созванном по этому вопросу маленьком совещании, сдать цех и выполнить самые необходимые домашние дела и даже побывать в клубном кружке самодеятельности и попрощаться с его руководителем. Он не мог сказать, что в данную минуту – день, или вечер, или глухая полночь. Для него наступило сплошь рабочее время. Назиров забыл о самых обычных вещах: о необходимости есть, спать, отдыхать. Его крепкий организм, пожалуй, выдержал бы и больше, чем двое суток подобного напряжения. Но считанные часы пролетели, всё, что следовало выполнить, было выполнено. Осталось лишь в последний раз попрощаться с товарищами и, выходя с завода, сдать пропуск.

Этот момент подступил так внезапно, застиг его таким неподготовленным внутренне, что у Назирова тоскливо сжалось сердце. Как же так!.. Оборвалась последняя связь с цехом, без которого он не мыслил своей жизни. Завтра он уже не выйдет на работу, но едва ли кто заметит, что нет Назирова, что его место в цехе занято другим. Никто и не помянет его ни добрым, ни лихим словом. Пройдёт месяц, и вот кто-нибудь во время перекура невзначай бросит: «Смотри-ка, вправду, оказывается, уехал наш начальник». Ну что ж, один ушёл, другой пришёл. Свято место пусто не бывает… На этом всё и кончится.

Назиров старался гнать от себя подобные невесёлые мысли. Не может того быть. Ведь он отдал цеху лучшие годы молодости, тепло своего сердца. И о людях как будто заботился неплохо. Никого зря не обижал, не прижимал. Иногда, бывало, и скажет резкое слово, что ж поделаешь, и другой бы на его месте поступил так же.

Назиров уже попрощался с рабочими дневной смены, переходя от станка к станку. Сейчас простится с вечерней сменой – и аминь!

Назиров по старой привычке проверил ящики стола. Они были заперты, но ключи от них уже у Акчурина. Опять спазма сжала горло. Он постоял молча, как бы прощаясь, положил горячие пальцы на ласкающее прохладой настольное стекло с отколотым краешком и быстро направился к двери.

На лестнице ему встретился Алёша Сидорин. Не столько на правах сверстника, сколько из желания подчеркнуть их близость, Сидорин на этот раз обратился к Назирову по имени.

– Пойдём, Азат, – сказал он, – нас ждут.

– Куда? Кто ждёт? – удивился Назиров.

– Как это куда? К рабочему классу. Или ты думал, что втихую уберёшься с завода? Нет, брат, не допустим.

Назиров заупрямился. Он ведь почти со всеми уже попрощался. Ему пожелали доброго пути, успеха. Что же ещё? Парад?!

– Никуда не пойду! – словно отрубил Назиров.

– Не пойдёшь? Когда вся дневная смена собралась в красном уголке?

– Я никого не собирал.

Сидорин рассмеялся.

– Азат, признаюсь, это не моя затея. Хотя мне, собственно, полагалось бы это сделать, да я по своему ротозейству проморгал. Рабочие сами собрались. Я просто присоединился.

Назиров стих. Сразу посерьёзнев, он чуть растерянно сказал:

– Алёша, что же мне говорить?

– Что есть на душе, то и скажешь. Пойдём, не будем заставлять людей ждать.

Красный уголок цеха был битком набит рабочими – вся дневная смена собралась здесь.

– Товарищи, президиум не будем избирать, – начал Сидорин, открывая собрание. – И протокол не будем вести. По-фронтовому, как перед боем. Уезжающий в деревню товарищ Назиров – перед вами. Что пожелаем ему в путь-дорогу? Кто будет говорить?

Сердце у Назирова стучало, в ушах стоял звон.

– Дай-ка я скажу два-три слова, – вышел Погорельцев, встал перед первым рядом и по-стариковски, неторопливо, заговорил: – У рабочего класса есть хорошая традиция – помогать деревне кадрами… Машины машинами… Тоже неплохо. Без них не поднимешь хозяйство. Но живой человек – совсем другое дело… Представитель рабочего класса, как говорится… А раз так, – он указал пальцем на парторга и опять обернулся к народу, – коли посылаем представителя рабочего класса, так нужно было спрашивать у самого рабочего класса. А вы, – опять указал он на парторга, – не спрашивали. Где-то меж собой решили…

В зале зашевелились.

– Что скрывать, мы только из нашего цеха отправили в деревню более десятка человек. Среди них были и такие, кто запятнал нас. Были!.. – ещё раз повторил Матвей Яковлевич. – А мы кричим, что должны как зеницу ока беречь дружбу рабочих и крестьян. Разве так берегут!.. Старик протяжно вздохнул и вдруг посмеялся над собой: «Ну, разошёлся…» И опять посерьёзнел. – А против Назирова я не возражаю. Будем считать, что нам повезло на этот раз. Но, дорогой Азат Хайбуллович, крепко заруби себе на носу, – старик повернулся к Назирову, – нелегко тебе будет. Уходя из цеха, положи в карман кусочек победитового резца. В рудные минуты ты его стисни изо всей силы, вот так, в ладони! – Матвей Яковлевич поднял сжатую в кулак руку. – И сам тогда не уступишь в твёрдости закалённой стали.

Кровь молоточками постукивала в висках, но Назиров был благодарен старику. Он поклялся про себя никогда не забывать этого переполненного рабочими красного уголка.

– Татары говорят: «Стариковские советы собирай в лукошко», – так начал Сулейман-абзы, комкая в руке кожаную фуражку. – Что же, брат, это твоё дело, хочешь – в лукошко собирай, хочешь – в кисет клади. Но только знай: приедешь в колхоз, тебя первым делом спросят: кто послал тебя, дяденька? – Размашистым жестом руки, в которой была зажата фуражка, показал он на Назирова. – Что ты ответишь колхозникам, га? Скажешь, рабочий класс? Нет, ты на деле покажи, что такое есть рабочий класс. Это раз. Теперь – ты мастак по части проектов. Начни с большого. Деревня теперь требует перестройки. Это два. Третье: опирайся на нас! Всегда поможем. Не думай, что, взяв расчёт, ушёл с завода. Своей пуповиной ты всё равно прирос к цеху. Раньше сам эти машины делал, теперь будешь работать на них. Предложения сыпь нам. Говорю, сыпь, а не посылай с прохладцей, когда придётся. А мы здесь уж найдём средство, как помочь. Уговор, га? – И, увидев, что Назиров кивнул головой в знак согласия, закончил: – Ну, смотри!.. Уговор – он белее выпавшего снега и чище парного молока.

Гульчира поздно узнала о собрании. И тут же побежала в механический цех.

Когда Гульчира вошла в красный уголок, выступал её отец. Она слушала его речь и, сама не