Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Нурию интересовало всё. Она расспрашивала, где они там помещаются, с кем живёт брат, чем они питаются. Особенно завидовала она тем, кто жил в палатках. Выйдешь из палатки утром, с солнцем вместе, и перед тобой зелёным ковром расстилается казахская степь. Какое счастье своими глазами видеть этот простор! Ещё бы лучше – ветром взлететь над этой ширью необъятной и с высоты поглядеть на бескрайние степи на рассвете, днём, вечером, ночью, что там растёт, какие водятся животные, птицы. Неужели правда, что там летают беркуты с метровыми крыльями, что ночная степь полна таинственных звуков? А казахи там есть? Правда, что они в белых юртах живут? А кочуют, как в прежние времена, перебираются на летние пастбища? Говорят, девушки-казашки искусные наездницы? Видел их Ильмурза?

Недавно она прочла роман «Абай» и сейчас принялась с жаром излагать Ильмурзе его содержание. Чувствовалось, что она сама не прочь скакать на коне с плёткой в руках. Вдруг Нурия призналась, что учится водить мотоцикл. Один раз уже упала и ушибла ногу. Чтобы домашние не заметили хромоты, она нарочно сильнее ступала на ушибленную ногу, до того, что слёзы навёртывались на глаза, зато никто так ничего и не заметил.

Ильмурза съел две тарелки супу, откинулся к стене и сразу же стал клевать носом. Нурия сочувственно посматривала на дремавшего брата. Трудно им там, вон как устал. Однако же не жалуется. Отдохнёт немного и снова отправится туда…

Вздрогнув, Ильмурза открыл глаза и, озираясь по сторонам, произнёс:

– Нуруш, после моего отъезда никто тут меня не спрашивал?

– Нет, абы, никто. Разве должен был кто зайти?

Ильмурза, облегчённо вздохнув, промолчал. Попросив бельё, костюм, ботинки, он ушёл в ванную.

А Нурия принялась звонить подругам. Не успела она обзвонить всех, как Ильмурза вышел из ванной. Теперь он был прежним Ильмурзой, только немного похудел.

– Нуруш, грязную одежду я оставил там, в углу, выбрось её подальше с глаз, ладно? В дровяник или в чулан.

– А ты куда, абы?

– На вокзал к товарищам схожу. Они едут в Москву, я останусь на несколько дней здесь.

– Значит, они не смогут быть на нашей встрече? – спросила омрачённая Нурия.

– Не смогут. Спешное дело…

Ильмурза сказал, что обещал товарищам немного денег, а сберкасса, как на грех, закрыта.

Нурия охотно предложила свои скромные сбережения, накопленные из денег, что давались ей на карманные расходы. А если у него есть время подождать, она сможет найти у подруги побольше.

– Ладно, пока хватит и сорока трёх рублей. От Казани до Москвы всего сутки, а мы все двое суток ехали без копейки.

Обняв Нурию за плечи, Ильмурза направился к двери.

– Скоро вернёшься, абы?

– Не задержусь, Нуруш.

Как её ни подмывало, Нурия решила пока не говорить домашним о возвращении Ильмурзы, чтобы сильнее поразить их. Но случилось то, чего она никак не ожидала. Она забыла припрятать одежду Ильмурзы, а отец, зайдя после работы в ванную и обнаружив её, позвал Нурию.

– Что это за наряд трубочиста валяется здесь?

Нурие ничего не оставалось, как сообщить о возвращении Ильмурзы.

– В этой одежде? – недоумевал Сулейман.

Нурия ответила, чтобы успокоить отца:

– Это же его рабочий костюм.

2

На стуле, далеко отодвинутом от стола, сидел, опустив голову на широкую грудь, Сулейман. Как обухом его стукнуло, и он не мог отдышаться. Потемневшее, покрытое сеткой морщин лицо, короткая, крепкая шея, маленькие пунцово-красные уши, словно он вышел из бани. Ворот рубахи распахнут: видимо, он в минуту ярости рванул его вместе с пуговицами. Одна рука, сжатая в кулак, лежит на колене, другая бессильно повисла.

У другого конца стола боком расположился Ильмурза. Он был в пальто и шапке и сидел как чужой человек – вот закончит разговор, встанет и уйдёт отсюда. Изредка он бросал на отца отчуждённый тяжёлый взгляд. В этом взгляде были обида и раздражение. «Ну и что особенного… Не понравилась степь – и вернулся к родному порогу. Ничего тут нет такого, чтобы ахать и поднимать бурю на весь дом». Но отец в ярости и слушать его не хотел.

– Спасибо, сынок. Прославил семью Уразметовых, уважил седины отца… Спасибо! Завтра на работе все кинутся поздравлять. У-у-у!.. – Он с силой оттолкнул стул, вскочил с места и замахал перед носом Ильмурзы кулаком. – Как теперь покажусь на глаза добрым людям? Выродок!.. До шестидесяти дожил – не бывало такого позора… – Сулейман-абзы прошагал от угла до угла и, резко обернувшись, показал на ванную. – Грязные тряпки снял и бросил! А с совестью что думаешь делать, га? Так же вот снять и выбросить! Эх ты, балованный козёл Аллаха!

– Ладно, отец, – обиженно произнёс Ильмурза после долгого молчания, – ты уже и наговорил с три короба, и стул пинком отшвырнул, и ворот рубахи разорвал, и кулаками помахал… А коли подумать хорошенько – всё понапрасну. Ты ведь там не был, не знаешь тамошних дел. А если бы побывал…

– Представляешь, как ты в штаны бы наложил, га? – вскипел Сулейман. – Ну нет, твой отец не из таковских! Не свернул со своего пути даже тогда, когда царские насильники винтовку приставили к груди.

Разозлившись, Ильмурза брякнул:

– Твоего бахвальства мы уже досыта наслушались… А как повалялся бы ты сам в холодной палатке, посреди глухой степи, куда бы и горячка девалась.

Сулейман-абзы понял, что криком Ильмурзу не образумить. Но и успокоиться сразу не мог.

– Ну, скажи, – топнул Сулейман ногой, – кто ты теперь? Какое название дать прощелыге, который оставил своих товарищей и сбежал с поля боя, га? Не поворачивается язык сказать?.. Тогда я скажу: дезертир! А дезертиру одна награда – пуля! Помнишь, что сделал Тарас Бульба с изменником сыном?! Га? Или думаешь, что у меня дрогнет рука?

– Ну, что случилось от того, что я уехал, отец? – жалобно протянул не на шутку струхнувший Ильмурза.

– Га, что случилось?.. Ты побежишь, я побегу… До чего дойдёт, га? Ты, парень, не прикидывайся нахальным воробышком: дескать, велика беда, что я уехал.

Ильмурза понимал, что отец берёт верх. Если сейчас ему не удастся убедить отца, после будет поздно. И он мучительно искал слова, чтобы заставить его замолчать.

– Ты, отец, прежде всего заботишься, как бы ветер не коснулся твоего благополучия, потому и толкаешь меня в самое пекло.

Сулейман-абзы застыл с искажённым лицом, а опомнившись, так взвился, что Ильмурза пожалел, что у него вырвались эти слова.

– Дурак! – кричал отец, вцепившись в грудь сына и с силой встряхивая его. – Да ты чей сын-то?.. Только Сулеймана? Или