Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Насчёт Иштугана?.. Или Марьям Хафизовны?

– Нет, они особь статья, Мотя. Хотя и за них сердце болит. Ильмурза вернулся…

По тому, как он произнёс эти слова, Погорельцев всё понял.

– Сбежал?

– Сбежал, подлец!.. Голова кругом идёт, ничего не придумаю… Хотел было даже выгнать его, – простонал Сулейман.

Покручивая кончики усов, Матвей Яковлевич не перебивал.

– Ну и что с того, если и выгонишь? – спросил он, когда Сулейман закончил.

– Вот именно. Выгнать не трудно. Но хорош ли, плох ли, он всё-таки остаётся моим сыном. Значит, его позор – это мой позор. Как по-твоему, Мотя?

Погорельцев не успел ещё и рта раскрыть, а Сулейман уже прочитал в его глазах: «Думаешь снова взять его под своё отцовское крылышко». Сулейман на мгновение присмирел, притих, но вдруг вскочил на ноги, отшвырнул стул.

– Ты что, Мотя? Не думаешь ли, что этот дурак, – ткнул он пальцем себя в лоб, – растерял последний умишко, га?

– Сядь-ка… Не показывай мне свой характер, я, слава Богу, полвека тебя знаю.

– А ты, Мотька, не подливай масла в огонь!

– Ладно. У тебя есть, наверно, какая-нибудь мысль. Не будь её, ты бы не заявился ко мне.

У Сулеймана и вправду было одно соображение, но высказать его он не решался, вернее – не спешил. И потому схитрил.

– Нет, Мотя, в этом дырявом горшке, – опять постучал он себя по лбу, – сейчас ничего не держится. Ветер выдувает. Лучше присоветуй, что мне делать с этим непутёвым?

– А без наставлений разве не обойдётся? – не давая прямого ответа, в свою очередь слукавил и Погорельцев.

– Нельзя, никак нельзя! – отрубил Сулейман. – И прежде с ним случалось всякое, но то, что он выкинул сейчас, ни в какие ворота не лезет.

Большой шишковатый кулак Сулеймана лежал на краю стола. Он то сжимал его до того, что белели костяшки, то резко разжимал. Наверно, и сердце у него бьётся так же судорожно.

Но Сулеймановой хитрости хватило ненадолго.

– Вот, Мотя, в каком положении оказался на старости лет «Сулейман – две головы». Ни та, ни другая не могут придумать ничего путного. И ты, милый друг, не войдёшь в положение. Дело Ильмурзы не только дело семьи Сулеймана. Как быть, если своими силами Сулейман не сможет образумить сына? Что, если парень и дальше будет артачиться?

Наконец-то Матвей Яковлевич догадался, куда клонит старик.

– Правильно полагаешь, Сулейман. Если сам не можешь одолеть, вынесем на суд коллектива. Там ему покажут, где раки зимуют. И ему, и всем другим будет урок.

– Значит, одобряешь, если дойдёт до этого?

– А другого пути я не вижу. Только вот придёт ли?

Сверкнув чёрными глазами, Сулейман упрямо мотнул головой.

– Пусть попробует не прийти! Взнуздаем да приведём! Можно не послушаться отца, можно убежать из родного дома, но против коллектива никому не устоять. Поговорю с ним ладком ещё раз, а будет лягаться – завтра же к Гаязову. А тебе спасибо за добрый совет. Немного полегчало. Такая заноза воткнулась в грудь – продохнуть невмоготу было.

Вошла Ольга Александровна и, чтобы не мешать старикам, увела ребёнка на кухню, сказав, что чай готов. Но Сулейман от чая отказался, пора было домой. Погорельцев пошёл проводить друга.

Матвей Яковлевич любил прогулки по морозцу светлыми снежными ночами. Но эта ночь была тёмной, низкое небо давило, снег утратил белизну, деревья, заборы – всё потемнело. Под ногами похрустывал гололёд. Подует ветер, и с тротуара, посыпанного золой, шлаком, песком, в глаза набивается пыль. Летом как-то привыкаешь к пыли, а зимой пыль раздражала.

Сулейман спросил о Баламире.

– Неважное положение у парня. Лежит – и ни звука.

– И следователю ничего не говорит?

– Говорит, что не видел. Но, по-моему, видел.

– Значит, сам думает отомстить.

– Вот это и беспокоит меня, Сулейман, – сказал Матвей Яковлевич и, поскользнувшись, едва не упал.

Сулейман поддержал его.

– Осторожнее, Мотя… Не умеют ценить жизнь, дураки, – я про молодёжь говорю. В старое время нас нарочно толкали на это: пей побольше водки, мозги одурманивай табаком – смотришь, и утихомирится запальчивое сердце. А сейчас… чего им не хватает?

– Ума, – ответил Погорельцев.

И снова они, шаг в шаг, шли по пустынной улице.

6

Когда Нурия вернулась из школы, Ильмурза в глубоком раздумье сидел на кухне, облокотившись на стол. Нурия холодно взглянула на него и, не сказав ни слова, прошла в комнату. Ещё недавно Нурия так радовалась возвращению брата, целовала, висла на шее – и вдруг… Словно хлыстом стеганули Ильмурзу.

Бросая товарищей в далёких казахских степях, он знал, что у него есть близкие, отец, друзья. Теперь и они отвернулись от него. В городе у него была девушка. Она ему нравилась, но Ильмурза обманом покинул её в тот момент, когда она готовилась стать матерью. «Ребёнок связал её по рукам, она только рада будет моему возвращению», – рассчитывал он. А его даже на порог не пустили, не пожелали показать ребёнка.

– Ты потерял право смотреть ему в лицо. Никогда он не назовёт тебя отцом…

Весь день Ильмурза слонялся по улицам, точно бездомная собака. Не зная, куда деваться, он сел в первый попавшийся трамвай и поехал в противоположный конец города. Выпил в закусочной водки на выпрошенные у Нурии деньги.

Было очень поздно, когда Ильмурза вернулся, но отец ждал его. Лишь только Ильмурза разделся, Сулейман вошёл за ним в комнату и, осторожно прикрыв дверь, сел на стул. С первых же слов отца Ильмурза почувствовал какую-то перемену и истолковал её к лучшему. «Может, к зятю сходил, – мелькнула надежда. – При желании мигом всё можно уладить».

Но поняв, что отец лишь мягко стелет, а спать придётся куда как жёстко, Ильмурза опять ощетинился.

– Вернуться в казахские степи? – переспросил он. – Я с ума не сошёл, отец. Даже волк не полезет дважды в один и тот же капкан. Ты же охотник…

– Оставь, сынок, необдуманно говоришь, не о волке речь – о человеке. И в капкан никто тебя не толкает. А подумать тебе очень нужно. Что скажет народ о твоём поступке, га?

– Плюю я на разговоры, – вспыхнул Ильмурза. – Пусть сами едут, если охота пришла. Там кого угодно принимают. Завтра же пойду на завод и попрошусь на старое место.

– Значит, плюёшь, сынок, га? – негромко, но твёрдо спросил отец. – Смотри, как бы рот не покрылся болячками!

Сулейман встал и, согнувшись, словно под тяжёлой ношей, пошёл к двери.

Утром, чтобы не встретиться с отцом и родными, Ильмурза решил пораньше незаметно ускользнуть из дому, но в коридоре его