Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

ещё и рабочего класса?.. Ты хоть раз задумался над тем, что обязан хранить честь рабочего класса, га? – И, оттолкнув Ильмурзу от себя, тяжело дыша, загрохотал: – Вот уж, истинно, что свинья! Растили, учили, кормили, одевали, чтобы стал человеком, а послали на работу, на тебе – задом к хлебу… У-у!.. Прочь с глаз моих! Но, – постучал он кулаком по столу, – помни, если вздумаешь спрятаться в щель, как таракан, и отсидеться там, я всё равно разыщу и призову к ответу. Тебе остался один путь: понять, какую подлость ты совершил, и – марш обратно, откуда приехал! Встань на колени перед товарищами, которых бросил в трудную пору, моли простить тебя, дурака. Обещай трудом смыть позор… Если сделаешь так, признаю – мой сын. Не сделаешь, – он с силой резанул рукой воздух, – тогда пеняй на себя… Не могу я считать дезертира своим сыном.

Ильмурза, опустив голову, пошёл к двери, точно преступник, выходящий из зала суда после объявления приговора. Он был жалок.

Нурия слышала весь разговор отца с братом. Увидев, что она побежала за Ильмурзой, Сулейман-абзы прикрикнул на дочь:

– Не удерживай! Пусть уходит!

Но Нурия была полностью на стороне отца. Она хотела лишь потребовать ответа у брата, зачем он обманул её.

Оклик заставил Нурию остановиться. Когда она снова обернулась, отец сидел, уткнувшись лицом в стол. Подумав, что отец плачет, Нурия поспешила к нему и, положив руку на его широкую спину, сказала сквозь слёзы:

– Отец, не надо… Успокойся… Ведь не все твои дети… такие. Может, и Ильмурза-абы одумается…

Сулейман поднял голову. В его глазах было столько муки, что Нурия в испуге отпрянула, – точно его побили… И ссутулился как-то совсем по-стариковски. А сколько седых нитей в чёрных волосах!

– Ай, тяжело мне, дочка. Отец ведь за всё в ответе… Нестерпимо, дочка… До такой низости… И чей сын? Сын Сулеймана… Теперь хоть завяжи глаза да без оглядки беги в лес…

Глотая слёзы, Нурия повторяла:

– Успокойся, отец…

– Нет уж, дочка, кончился покой для твоего отца. Кончился!

Через некоторое время вернулся Иштуган. Он тоже был невесел. Не осмеливаясь спросить, чем он расстроен, – от Уразметовых не жди путного слова в такие минуты – Нурия стала собирать обед брату.

– Не торопись, Нурия, пусть вернутся остальные… – сказал Иштуган и пошёл к отцу.

Нурия прислушалась. Некоторое время они сидели молча, до её ушей доносилось лишь тяжёлое дыхание отца. В приглушённом радио кто-то, словно для того, чтобы успокоить их, тихо играл на скрипке. Высокие, полные тихой грусти звуки, казалось, капали с опущенных цветочных листьев в залу.

– Или директор ещё какой приказ издал? – спросил Сулейман после долгого молчания.

– Приказ-то есть… Но дело не в приказе. Человека я потерял… друга, – ответил Иштуган.

– Гм… – недоуменно протянул Сулейман. – Где потерял? Из кармана, что ли, выпал?

Оказалось, Антонов, немного видоизменив приспособление Иштугана, провёл его от своего имени через БРИЗ, за что директор в приказе объявил ему благодарность.

– Брось! – махнул рукой Сулейман. – Не говори, сынок. В голове не умещается… Неужели правда?

У Иштугана дёрнулись уголки рта.

– Мне, отец, не так жалко моего приспособления… Гораздо тяжелее обмануться в человеке. Я ему верил, считал его честным человеком, другом…

Сулейман смотрел куда-то в сторону, словно не слыша сына. Он даже не вскипел, как обычно. Точно негодование это застряло в горле и не давало передохнуть свободно.

– Ты, сынок, – через силу сказал он чуть погодя, – не очень-то увлекайся такими большими словами, как человек, честь… На самого пальцем покажут. Я вот тоже говорил таким манером, да…

Иштуган удивлённо посмотрел на него. И это отец, который так быстро вспыхивает от любой несправедливости!.. С чего он сегодня смирен, как овечка?.. А у него есть все основания шуметь насчёт Антонова. Он ведь давно предупреждал, что нужно остерегаться этого усача.

Показав большим пальцем на комнату Ильмурзы, Сулейман вполголоса произнёс:

– Сбежал-таки…

Иштуган мигом всё понял.

– Где он?

Распахнул дверь в комнату Ильмурзы. В комнате было пусто. Он заглянул на кухню.

– Нурия, где Ильмурза?

– Не знаю.

Приложив кулак ко лбу, Иштуган прислонился к дверному косяку.

3

Наконец вернулась с работы и Марьям. При виде её Нурия отшатнулась: лицо пепельно-серое, веки припухли, вся она как-то отяжелела.

– Ай, что с тобой, родная? – испуганно вскрикнула Нурия.

Марьям молча провела рукой по мягким волосам золовки и прошла к Иштугану.

«Неужели опять неприятности на заводе?..» – подумала Нурия.

Сулейман, облокотившись на одну руку, всё ещё сидел в раздумье у стола.

– Папа, – прошептала Нурия, – Марьям-апа почему-то вернулась очень расстроенная…

– Что? – не сразу дошло до Сулеймана.

– Марьям-апа вернулась с работы очень расстроенная, – повторила Нурия уже вполголоса. – На лице ни кровинки…

Сулейман вскочил и быстрым шагом направился в комнату молодых. Дверь была закрыта. Изнутри доносились всхлипывания. Сулейман и Нурия постояли, растерянно поглядывая друг на друга, потом Сулейман потянул дочку за рукав, и они на цыпочках ушли в столовую.

– Она ничего тебе не объяснила? – спросил отец.

Нурия покачала головой.

«Что же это? – подумал Сулейман с тревогой. – Недаром в старину говаривали – беда в одиночку не ходит. Правильно, оказывается…»

– Что случилось, сынок? – спросил Сулейман вышедшего в зал Иштугана.

– Хуже ничего и не придумаешь, – глухо произнёс он. – Марьям как будто обвиняется в преступной халатности.

Сулейман как стоял, так и застыл с полуоткрытым ртом. Не в силах произнести ни звука, он лишь махнул рукой, вышел в коридор и спешно оделся.

Иштуган тоже выскочил вслед за отцом. Тот, надев шапку задом наперёд, гневно бормотал что-то сам с собой и никак не мог нащупать рукав короткого бобрикового пиджака. Иштуган взял отца за плечи. Он сразу понял, куда собрался старик.

– Не надо, отец, – сказал он строго. – Не ходи к нему!

– Нет, напрасно хочешь удержать меня, сынок, пойду! – сказал Сулейман, задыхаясь от гнева. – Пусть не сбрасывает свою вину на чужие плечи. Ничего!.. Он у меня до седьмого колена не забудет! – И дёрнул плечами, пытаясь вырваться из рук сына. Но у Иштугана были цепкие пальцы.

– Опомнись, отец, – ещё строже сказал он. – Тут криком не возьмёшь.

В коридор вышла заплаканная Марьям. И она, в свою очередь, стала умолять свёкра не ходить к Муртазину домой. Сулейман-абзы сорвал с себя шапку и пиджак и, тяжело вздыхая, ушёл в свою комнату.

4

Иногда бывало на фронте, – кругом разворочено, истерзано, сожжено, и среди этого разорения, на обугленной чёрной земле, склоняясь головкой, растёт на тоненьком стебельке чудом уцелевший аленький цветочек. Он будто и стесняется, что выпало ему цвести, и тоскливо ему