Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Абы, никак, ты и в самом деле хочешь говорить о любви? – подтрунивала Гульчира.

– Вот, вот, сама сказала…

И без того разрумянившиеся после ванны щёки Гульчиры запылали.

– Ильмурза?

– Нет, об Ильмурзе после… Я о тебе самой…

– Обо мне?

– Да, Гульчира. Много всякого слышу я о тебе, но ничему не верю. Ты не из тех, кто разменивает свою любовь на мелочи. Полюбишь – так на всю жизнь. Так ведь, Гульчук?

– Так, абы, – тихо сказала Гульчира.

– В таком случае, Гульчук, всё! – Иштуган уже привстал, но Гульчира посадила его обратно.

– Раз начали… Мне больше не с кем посоветоваться. Ильшат-апа редко бывает у нас, а Марьям-апа стесняюсь.

– А ты не стесняйся.

– Всё же… Она ведь немного другая. Не как мы, с мягкой душой… А мы… как говорит Абыз Чичи, Уразметы, – улыбнулась она.

Иштуган, в свою очередь, ответил ей улыбкой.

– Я ведь, Гульчира, в этом деле плохой советчик. Наверное, каждое моё слово лязгает железом.

– И всё же, абы, ты лучше поймёшь меня. В сердце у меня – только Азат, сколько бы и чего ни плели. Я была у него… вместе с товарищами. Проводили его… Может, плохо сделала, что пошла. Может, неприлично девушке…

– Девушке, может, и неприлично, но ты, Гульчира, хорошо сделала, что пошла, – сказал Иштуган, довольный, что сама собой отпала необходимость касаться Антонова.

– Ты, значит, не ругаешь меня, абы? Я не унизила своей гордости?

– По-моему, настоящая любовь выше всяких других чувств, в том числе и гордости.

– Спасибо, абы. Теперь я не побоюсь сделать шаг ещё более смелый. Ты мой союзник. Верно?

– Ты об этом, надеюсь, и раньше знала.

– Раньше – другое дело… Спасибо, абы, за разговор. – И Гульчира поцеловала брата.

– Марьям скажи спасибо. Сам бы не дошёл до таких тонкостей.

5

Объяснение с Ильмурзой состарило Сулеймана. Второй день он ходит и ходит без конца по своей комнате, и глаза у него сердито поблёскивают. Но уже нет в нём прежней ярости, что ключом кипела при первом разговоре с сыном.

«Эх-хе-хе… Ильмурза! – Глухой бессильный стон рвётся из груди. – Угодил в самое сердце… Ещё как стукнул-то!..» И снова вместо упрямого «га» бессильный, глухой стон. Правда, он ничего особенного и не ждал от этого беспутного. И не раз по-отцовски предупреждал Ильмурзу. Не раз горевал про себя, предчувствуя беду, и, хотя виду не подавал, ни минуты не знал покоя. И всё же, чтобы он, его сын, попросту сбежал с целины, сбежал, позабыв о мужестве, о своём достоинстве, об Уразметовых – такой низости от Ильмурзы Сулейман никак не ожидал. Считается, что яблоко от яблони недалеко падает. Падает, оказывается! «Да ещё куда закатится-то, проклятое!» – бормотал Сулейман. И вместе с тем всё настойчивее овладевало им другое чувство. Ильмурза – такая же своя кровь, как и другие дети. Какой палец ни отрежь – всё больно… И тут мысли его мешались, как перемешивает песок и гальку волна, ударившая о берег.

Мучительно не хотелось верить, что Ильмурза, его Ильмурза, потерял окончательно совесть. Одно, во всяком случае, чувствовал он ясно – нельзя ему, не имеет он права вот так просто взять и отвернуться от сына. Не у каждого детство кончается в шестнадцать-семнадцать лет. Зрелость, как и весна, иной раз запаздывает.

Крутой, взрывающийся Сулейман умел обуздывать свой нрав при надобности. Словно всадник, что на полном скаку останавливает коня, удилами разрывая ему губы и вздымая на дыбы. В такие минуты он стонал, метался как угорелый, не находя себе места, и всё же наступал момент – и Сулейман, осознав свою неправоту, беспощадно себя укрощал. Он чувствовал, что главным мерилом всех его поступков должно быть неуклонное стремление сохранить дружную семью, сберечь трудовую честь Уразметовых. Надо ли сейчас широко разглашать, что происходит в его семье? Нет, надо сделать всё возможное, чтобы Ильмурза вернулся на целину. Не объелся же он белены! Должен наконец образумиться.

И старик с нетерпением ждал прихода сына. Но Ильмурза всё не возвращался. С каждой минутой Сулейману становилось тяжелее.

Разве молодым понять, как болит у него сердце, как сильно оскорблена в нём отцовская гордость, что им, у них своих забот по горло. «Эх, как привалит горе, так и встречай беду за бедой».

Стоя у окна, он невольно ловил каждый долетавший сюда звук: заплакали один за другим малыши, словно заражаясь друг от дружки; кто-то прошёл в кухню. На память пришла покойная старуха. Будь она жива, подошла бы тихонечко, погладила бы по голове, шепнув при этом тёплое словечко. Бывало, Сулейман и покрикивал и поругивал её. Она, бедняжка, никогда не обижалась. Не ворчала и тогда, когда, хлебнув лишнего, он громыхал, случалось, на весь дом. Только скажет, бывало: «Ярое ты сердце моё».

Грустно, одиноко почувствовал он себя в своём доме. Когда же Гульчира заиграла на пианино, не выдержал и, чтобы не надрывать сердца, бесшумно оделся и, никому не сказав, неслышно скользнул за дверь.

Сунув руки в карманы короткого пиджака, постоял немного у подъезда, словно раздумывая, куда направиться.

На опустевшей ночной улице шаркали по тротуару скребками дворники. Неприятный скрежет скребка об асфальт болью отзывался в зубах. Сулейман нахмурился и вскинул голову к небу. Тёмные тучи метались, словно не находили себе приюта, застилая холодные и далёкие звёзды.

«К Айнулле, что ли, зайти? – подумал Сулейман. – Нет, этот турман, пожалуй, только расстроит своей философией, будет внушать, что нельзя отталкивать юношу». А Сулейман сердцем угадывал, что с Ильмурзой ему надо держаться пожёстче, иначе проку не будет. Да, теперь он клял себя, что дал маху в своё время в воспитании Ильмурзы. Хоть теперь не выпускать узды из рук, приструнить покрепче, иначе ещё шаг – и парень полетит в пропасть…

Сулейман быстро шагал по тротуару. На углу в подвальчике приютилась закусочная. И русские и татары называли её «салдым»[32]. Сулейман опрокинул стаканчик и направился к Матвею Яковлевичу.

Дверь открыла Ольга Александровна.

– Старик дома?

– Где же ему быть… Сказку рассказывает Наилечке.

Сулейман растерянно зашарил по карманам. Эх, будь ты неладен, забыл захватить гостинец ребёнку!..

Ольга Александровна сразу, по его виду, смекнула: у их друга случилась какая-то неприятность.

Едва он вошёл в комнату, Наиля тут же пересела к нему на колени.

Сулейман, любивший обычно возиться с детьми, на этот раз, погладив по головке Наилю, пересадил её на диван и обратился к Матвею Яковлевичу. Сулейман привык ничего не скрывать от Погорельцевых.

– У нас, друг, очень неприятное