Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

так в любой момент могу – долго ли? Оглядывая протекшие годы, мечтал бы лишь о каких-то, что ли, поправках, о некотором как бы столкновении реальности и вымысла, способном высечь то самое счастье, о котором постоянно говорим.

В детстве не хватает мне рано умершей матери. Осталась бы жива – всё, думаю, пошло бы по-другому. Отца своего – стеснялся. Думал, бывало: хорошо бы, чтобы отцом моим был, ну, предположим, академик Капица. Выходили бы, смеясь, из «Победы» – теплым августовским вечером перед театром – из новенькой «Победы». Я видел, как выходят из автомобилей семьи академиков – радостные, ухоженные, незнакомые с изнанкой жизни. Небрежно захлопывая дверцы, поправляя на себе наряды – мне бы, может, тоже так хотелось. А с другой стороны – ох, как жалко мне отца, и крика его «Печи ложим!» тоже жалко. Потому что иначе останется он со своим криком один на всю вечность.

Что бы я точно изменил – это семилетку, где мучили меня, прожигая дыры в рубашке и обзывая Решетом. Здесь мне не жалко потерять никого, приобретя взамен тихую школу с мирными детьми. На берегу, предположим, Ангары: дерева в окне, облака бегущие – всё, короче, что мною было описано для Чагина.

Война. Если бы имела она для меня другой исход, то это и было бы главным счастьем моей жизни – с красавицей-женой и тремя, как положено, детьми. А хоть бы не с красавицей: так оно даже лучше. Иду с чадами и домочадцами. Широко шагаю, ловя восхищенное: «Орденоносец! Работает библиотекарем».

Да-да, друзья, – библиотекарем! Много ли мне в жизни было надобно? С превеликой радостью пошел бы в ту же библиотеку, но уж не сотрудником гражданской обороны, а именно что библиотекарем. Двигался бы вдоль полок, повернув голову и оглядывая зал. Сам в костюме-тройке, в окружении пожилых дам с кружевными воротничками – да, лучше с ними: проходим интеллигентно, некоторым кивая.

Академики шепчутся: знаменитый профессор Печников. Поставил себе целью найти утраченную рукопись «Слова о полку Игореве» и – нашел. Усилием воли. В год теперь находит по рукописи. Намеревается вот отыскать второй Синайский кодекс, потому что первый уехал к англичанам. Сидящие рядом англичане снимают шляпы. Мыслят самонадеянно, что увезут и второй. Что сколько ни найду кодексов – столько и увезут. Чего мне в прожитой жизни не хватало, так это умственной деятельности.

Но еще больше – семьи. И вот, стало быть, едем мы с семьей в электричке на дачу. Проходит кондуктор – мы ему, пожалуйста, билеты. За ним инвалид с баяном – ему от каждого из нас по копеечке. Нам-то это – тьфу, раз плюнуть, а ему – вспомоществование. Хватит уже на спички и на газированную воду. Два стакана баянисту выходит, один притом с сиропом.

Дача – шесть соток. Больше, если разобраться, и не требуется, потому как разбредутся все по участку – ищи их свищи, баловство однозначно. А так – кучно сидим, обедаем или, когда стемнеет, в лото играем. Всё это по крохам отдавал Чагину, о чем не жалею: он – человек благодарный.

Мы на даче в спортивных, не будучи спортсменами, штанах – дыра на дыре, но это ведь не те дыры, что мне прожигали в детстве. Другого происхождения и качества, понимаете? Результат разумной экономии, поступательного движения к благополучию. Во избежание кривотолков поясняю: не в деньгах дело. Дай ты мне тысячу пореформенных рублей – не возьму, поелику нет за ними упорной деятельности, а главное – четкой линии неуклонного прогресса. В условиях загородной местности эта линия имеет форму круга, точнее сказать – круговорота вещей в дачной природе.

Представим себе, что сломалась в городской квартире кровать, и поломка касается панцирной сетки. В то же время кроватная спинка цела, а в случае везения – даже и обе. И вот, едут эти спинки на дачу, и превращаются в элемент ограждения, или проще сказать – забора. Или, для примера, в деталь теплицы для выращивания помидоров. И всё преобразится. Среди гнетущей серости дачной ограды нет-нет да и блеснет, радуя глаз, благородный никель.

Всё это, конечно, красиво, согласится пытливый читатель, но, помилуйте, в чем же здесь кругообразность? Очень просто, отвечу, не в силах сдержать улыбку: из города уехала спинка спинкой, вернулась же в виде помидоров бычье сердце. Жестяные банки из-под тушенки гостеприимно приняли рассаду огурцов, а игрушечный самосвал, лишившись колес, новый смысл жизни обрел в выращивании лука. Как, замечу, и ночной горшок с отломанной ручкой. Всё в жизни дачной отмечено вечным обновлением. Всё понятно и оптимистично.

Чувствую, однако, как здесь, в больнице, всё больше погружаюсь в вакуум непонимания, – и не скрываю своей печали.

– Откуда у хлопца испанская грусть? – спросил навестивший меня Николай Петрович.

– Отряд не заметил потери бойца, – тут же спел я, давая понять, что знаю не одни лишь слова, но и мелодию.

Николай Петрович воспринял это пение как упрек в отстранении меня от оперативной деятельности.

– Ну как, Николай Иванович, брать вас, такого, на ответственные задания? – Он достал из портфеля несколько яблок. – Мытые, можете есть.

– И «Яблочко» песню допел до конца, – продолжил я, надкусив один из плодов. – У меня теперь другие ответственные задания, и с прежними они не связаны.

Как бы решившись, Николай Петрович спросил:

– А что это вы за операцию «Биг-Бен» выдумали? Главврач вашу тетрадку сфотографировал и послал в компетентные органы.

В ответ раздавался лишь хруст яблока. Есть случаи, когда молчание, сопровождаемое хрустом, весьма красноречиво.

– Есть вещи, которые непозволительны даже в психдиспансере. – Николай Петрович строго на меня посмотрел. – Из-за ваших фантазий мне пришлось писать объяснительную…

* * *

Голоса детей звучат во мне и поныне. Поправляю им перед сном одеяла, да и ночью неоднократно встаю, проверяя, не раскрылись ли. Сказки по вечерам читаю или веду содержательные беседы, а они всё не растут, и в том вижу их преимущество пред детьми всамделишными. В таком зауженном смысле я – счастливый отец.

Иногда делюсь с ними довольно сложными мыслями. Конечно, чего-то они не понимают, но, думаю, запомнят и впоследствии разберутся. Ну, например: о природе событий.

Если отвлечься от мимотекущего времени и сосредоточиться на вечности, то события –всегда. Они существуют вне времени. Лежат, словно на складе, – серые или, скорее, лишенные цвета, в ожидании своего часа. Когда же приходит некий человек и делает свой выбор, они наливаются жизнью и цветом. Только так и можно примирить свободу человеческого выбора и всеведение Господа. При таком понимании дел одно другому не мешает.

Это как кубики, говорю я детям. Человек выбирает их свободно и строит, что хочет, но Господу все они известны. И всякий раз возникает новая их комбинация,