Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

хотя, как учит нас тот же Жорж Польти, кубиков не так уж много. Случается, человек придумывает себе события, но даже те из них, что рождены фантазией, находятся в общем реестре, потому что фантазия – это тоже реальность. Реальность человеческого духа, а значит – и полноправная часть опыта.

Дети молча играют в кубики. Вот их имена: Петр, Павел и Анна. Смышленый народ. Собираюсь прочесть им «Песнь о Гайавате».

Часть третья

Незабываемое

Не стреляйте в мнемониста.

Не подставляйте ему ножку и не смейтесь над ним: он всё помнит.

Исидор Чагин помнил всё. Я, Эдвард Григ, в миру Эдуард Борисович Григоренко, пишу о своем незабвенном друге.

Мы были очень разными. Очень. И с тех пор как он умер, несходство наше меньше не стало.

Я актер и вывернут наизнанку, каждая моя клетка обращена к зрителю. Мы со зрителем – единый организм. Так, по крайней мере, это было в молодости, когда я с Чагиным познакомился. Молодые актеры хотят нравиться.

Старые, вероятно, тоже, но у них это хуже получается.

Чагин нравиться не хотел. Не то чтобы к производимому им впечатлению он был совсем уж равнодушен – скорее, это не занимало в его жизни большого места. Сейчас таких называют интровертами.

Говорят, он не всегда был таким.

Нас, выражаясь патетически, соединила сцена. У того, кто знал Исидора, такое выражение может вызвать улыбку, но из песни, как известно, слов не выкинешь: всё произошло именно так.

Я был тогда начинающим конферансье и вел концерты в Театре эстрады и миниатюр. Наращивая актерские мускулы, служил еще в драматическом театре. Герои мои, правда, появлялись на минуту. Они не имели имен и сообщали какие-то нерадостные вещи. Две из тех ролей я помню до сих пор.

ПОВАР. Зазулин, понимаешь, съел две порции плова, а жалуется на потерю аппетита. (Смеется.)

Это первая роль. А вот вторая:

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Я, может быть, жестко скажу: отсутствие клеммников – это вредительство! Слов нет!

Слов у меня по большей части действительно не было. В других спектаклях я безмолвно выкатывал на сцену бочки и расставлял на столе посуду. Тушил свечи. Стоял, раскрыв рот, на пути у главного героя и был сбиваем им с ног.

Тайно заучивал большие роли, но режиссеры меня упорно не замечали. «Люди, люди, порождение крокодилов! – стоя перед зеркалом, обращал я к ним выученный текст. – Ваши слёзы – вода!»

Да… Их слез-то как раз и не было, в основном – мои.

В поисках признания перешел я в другой театр, и там – вы будете смеяться – ничего не изменилось.

История Чагина сложнее и, я бы сказал, романтичнее моей. Все в Ленгосэстраде знали, что на сцену Исидор попал в результате несчастной любви. Знали даже имя девушки: Вера. В этом странном коктейле, помимо любви, фигурировали философский факультет и какая-то еще организация, не имевшая отношения ни к философии, ни, тем более, к любви.

Расставшись с Верой, Исидор по собственной воле ушел из университета и пребывал в депрессии. Именно тогда помог ему некто Николай Петрович – человек, насколько могу судить, с депрессией незнакомый. Он вернул Чагина к жизни. Использовав свои многочисленные связи, Николай Петрович устроил бывшего философа в Ленгосэстраду, где тот вскоре прославился как мнемонист.

В течение десяти лет мы работали с Исидором бок о бок. В буквальном смысле: даже делили гримерку.

То, что возникло между нами первоначально, можно описать как глухое раздражение. Его раздражали мои шутки, меня – то, что он не умел шутить. Не умел и не любил.

– Вы постоянно шутите, – сказал мне как-то Чагин. – Вам действительно всегда смешно?

– Всегда. Простите: шучу.

На следующий день он спросил:

– Вы не обиделись?

– Конечно, нет.

Конечно, да.

Я шутил потому, что этого не делал Исидор.

Однажды (это было в первые месяцы нашего знакомства) мы сидели после выступления в гримерке. Я, помнится, собирался уже уходить.

– Вы торопитесь? – неожиданно спросил Чагин.

Я помолчал. Сказать, что да, тороплюсь? Что очень занят? Что ждут?

Любопытство оказалось сильнее раздражения.

– Да, в общем, нет…

Открыв ящик стола, Исидор извлек из него бутылку коньяка.

– Выпьем?

Я кивнул, и на столе появился кулечек с конфетами «Мишка на Севере».

Исидор и «Мишка на Севере». Исидор и коньяк…

На полке стояли чашки, в которых нам в антракте подавали чай, и Чагин разлил коньяк в них.

– С вами легко и приятно работать, – сказал Исидор, чокаясь.

Я посмотрел на него – он не шутил. Не умел шутить.

Взгляд его был ясен.

– Взаимно, – пробормотал я.

Мы отражались в зеркалах, по периметру которых горели электрические лампочки. Чагин рассказывал мне о Вере. Он смотрел не на меня, а на мое отражение – наверное, так ему было проще.

Глухо, словно издалека, долетали звуки оркестра. В театре шла чья-то поздняя репетиция.

Упомянув о Шлимановском кружке, Исидор неожиданно сказал:

– Очень легко стать предателем. Незаметно стать предателем. Я им стал.

Я тогда не понял, кого предал Исидор. Подумал, что он, должно быть, быстро пьянеет.

– Может, это и не предательство – если незаметно?

По динамику внутренней связи нас предупредили, что театр закрывается. Я вдруг понял, что оркестр давно уже не звучит.

Разлив остатки коньяка, Исидор воткнул бутылку в портфель. Мы чокнулись – на этот раз молча.

Я вышел в коридор и ждал его у открытой двери. Свет в гримерке погас, а Исидор всё почему-то не появлялся.

Из темноты раздалось:

– А потом ничего не поправишь. И не объяснишь.

* * *

Чагин поражал публику невиданным даром запоминания. Он был способен страницами воспроизводить литературные произведения и учебники, случайно подобранные слова и бесконечные ряды цифр. Из зала ему передавали книги с закладками и мелко исписанные листы из блокнотов. Те, у кого не было ни книг, ни блокнотов, просили запомнить с голоса.

Все эти задания выполнялись Исидором так легко, что во многие головы закрадывалась мысль о постановке. Плохо же они знали Чагина.

А хоть бы и постановка… Даже в этом случае происходившее на сцене было бы достойно удивления. Попробуй выучить химический текст или две страницы цифр, а уж тогда говори о постановке. Которой, конечно, не было.

Исидор действительно мог запомнить любой текст.

Не мог только одного – справиться со скованностью, сопровождавшей его до конца жизни. Из-за феноменальной неспособности Чагина устанавливать контакт с залом его выступления вел я. В сущности, эта неспособность неожиданно для всех как раз и послужила успеху.

Мы с Чагиным просто излучали несхожесть. Уже одно то, как мы выходили на сцену, вызывало улыбки. Оживление, так сказать, в зале.

Исидор, сгорбленный, растерянный Пьеро – и я, бодряк, вещавший нон-стоп. Мы появлялись из-за кулис с разных сторон. Лед, практически, и пламень. Минуту-другую Чагин очумело смотрел на меня, словно изумлялся моему присутствию.

Улыбки в зале плавно переходили в смех.

– Он меня вообще-то не знает, – пояснял я вежливо зрителям. – Мы с ним, то есть, предварительно