Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Безо всякого преувеличения, Спицын сыграл в моей судьбе решающую роль. И вовсе не только тем, что заставил обратить на меня внимание. Беседы с ним объяснили мне суть театра. Долгое время я говорил его фразами – с журналистами, поклонниками, в конце концов – с самим собой.

Слова Спицына я потом встречал и у других авторов. Но тут ведь важно не кто сказал, а что и как. Говоря по-спицынски, субъект высказывания не значим. Одним из таких субъектов был я. Многие находили, что мои (пусть и не мной придуманные) суждения справедливы, особенно – о Чехове.

Чехов писал так, как будто до него не было драматургии.

Я оглядываю зал.

Как всем вам, должно быть, известно (ничего им не известно), в драматургии есть два неизменных закона: сильный конфликт и сильные герои, способные довести этот конфликт до развязки.

У Чехова нет ни того, ни другого. Его герои говорят, что нужно ехать в Москву, что нужно работать, – и ничего в их жизни не меняется. Делаю мхатовскую паузу. Звук лопнувшей струны.

Конфликт у Чехова – не внутри пьесы. Он – над ней. Это конфликт между тем, как сложилась жизнь, и тем, как мечталось. Его герои – безвольные, бесполезные, а мы смотрим на них – и плачем.

Как сложилась жизнь.

И как мечталось.

На «Дяде Ване» Исидор плакал – будучи дядей Ваней, я видел это со сцены. Кого он оплакивал?

Я переиграл всех сколько-нибудь значимых чеховских героев. Благодаря этим ролям я, собственно, и достиг признания и зрительских слез.

Тайной моей мечтой было увидеть слёзы Спицына, но я их не увидел. Остается лишь надеяться, что это были невидимые миру слёзы – почему, собственно, нет? Бывают ведь и такие.

Увлечение театром для Спицына не было случайностью. В каком-то смысле оно лежало в одном русле с его основными занятиями.

Работу актера над ролью профессор рассматривал как превращение ОН в Я. Смену (я все-таки выучил это словосочетание) субъекта действия. Когда только приближаешься к пьесе, это – ОН. А уж как войдешь в нее, то понятно, что – Я.

ОН и Я. На этой загадочной паре строилась борьба с памятью Исидора.

Спицын заметил, что граница между ОН и Я у Чагина условна. Как-то очень уж легко она преодолевалась – особенно по утрам, когда сознание было еще не окрепшим. На зыбкой грани бодрствования и сна Чагин следил за стрелками будильника – и с удовлетворением отмечал, что они не двигаются.

Вставал, умывался и завтракал. Ел обычно яичницу с сыром (летом – с помидорами) и запивал крепко заваренным чаем. Спускался на Пушкинскую улицу, выходил на Невский и шел по солнечной стороне. Ощущая спиной робкое северное солнце, радовался резкости и длине собственной тени.

Смотрел, как мыли витрину Елисеевского гастронома. Как, туманя стекло, вода медленно стекала на тротуар. В нескольких метрах от витрины с усилием отъезжал от остановки автобус. Напрягал мотор и переходил в другой звуковой регистр. Наполнял ноздри Чагина запахом бензина.

От утреннего ветра нос Чагина краснел. Рука лезла в карман брюк за платком, но платка не находила. Ощупывала складки одеяла.

Очевидным образом по Невскому шел несколько другой Исидор (ОН), отправленный настоящим (Я) в путешествие. Чагин-ОН обладал полнотой ощущений и имел все права считаться настоящим. У Чагина-Я, блеклого и неживого, таких прав не было.

Исидор, оставшийся в постели, смотрел на будильник с новым вниманием. Будильник тут же переводил стрелки – бесстрастно, как то и положено механизму. Ничего не объясняя.

Такие вещи, я думаю, происходили с каждым. Особенность Исидора была в том, что с ним это приключалось постоянно. Подсознание его, как объяснял Спицын, подходило к сознанию очень близко. Для того чтобы разрушить между ними границу, хватало небольшого толчка. Профессор считал, что тяжелые воспоминания чагинского Я можно передать безотказному ОН.

На этом пути они достигли некоторых успехов. Наиболее удачным оказался опыт с посещением зубного врача.

В то далекое уже время лечение зубов не предусматривало обезболивания. Требовало, прямо скажем, мужества пациента. Бормашина приводилась в движение ногой дантиста и рассматривалась как пыточное средство.

Подготовленный Спицыным, Исидор прошел это испытание безболезненно. Едва лишь сверло приблизилось ко рту пациента, он перевел свои ощущения на НЕГО. Нога мучителя двигалась без остановки, но Чагин не издал ни звука. И дантиста за руки не хватал. И к ожидавшему его Спицыну вышел без посторонней помощи.

Вскоре представился случай усложнить эксперимент: Чагину предписали пройти зондирование желудка. Успех повторился – вместо Исидора всё терпел ОН. Спицын ликовал, потому что ему удалось справиться с физической болью.

Сложнее оказалось с тем, что Спицын называл болью душевной. В отличие от бормашины и зонда, с воспоминаниями Чагина справиться профессору пока не удавалось.

Недавно попросили меня об интервью к какому-то (забыл) марта. Шучу: к Восьмому.

Сначала отказался. Очень уж советский праздник. В этот день нам всегда приходилось выступать.

А потом почему-то согласился.

Приезжала корреспондентка Арина. Голубоглазое кудрявое существо – такие появляются весной прямо из-под снега.

Где-то она читала, что на одном из выступлений я выяснял, много ли радостей в жизни мужчин (я такое выяснял?). Оказалось, три: вино, сигареты, женщины. В жизни прекрасных дам радостей не оказалось вообще, поскольку они не курят, не пьют, а женщины – они сами.

– Ваше мнение с годами не изменилось? – спросила Арина. – У женщин нет радостей?

– Не знаю… Давно их не опрашивал.

Она забросила ногу на ногу. Заглянула в свой блокнот: там значилось, что у меня по части женщин обширные знания.

В самом деле? Изобразил удивление. Увы, теория без практики мертва. Арина хихикнула… Красивые, следует признать, ноги.

– Какую роль играли женщины в жизни Чагина?

– Он любил только одну женщину.

– А вы?

Пожимаю плечами. Я – человек старой формации, и нет у меня вкуса к публичному раздеванию.

– Деточка, всё это было так давно… У меня, в отличие от Чагина, плохая память.

– Браков у вас было три, – напомнила Арина. – В первом, если не ошибаюсь, родились две девочки.

Подтверждаю это наклоном головы. Именно так всё и происходило. Она хорошо подготовилась.

– Что вы можете сказать о воспитании детей?

– Боюсь, что ничего нового. Моей младшей пятьдесят четыре года.

Арина задала еще несколько вопросов и ушла разочарованной. Не о том ей мечталось. Рассчитывала на яркий заголовок. Какой? «Тайная жизнь мнемониста»? «Другой Чагин»?

Статью Арина озаглавила «Эдуард Григоренко: память подводит». Это ее маленькая месть.

А память, между прочим, не подводит. Хотя – нас окружали такие поклонницы, что можно было всё забыть. Со мной, в отличие от Исидора, это порой случалось.

Ялта. Лето 1972-го. Девушка, удивительно похожая на Арину. Только в имени ее было на одну букву больше.

Марина.

Она работала в нашем театре буфетчицей и приносила в антракте чай, о котором я