Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Чайный роман разгорелся неожиданно. Меня он захватил с тем большей силой, что отношения с Галиной, второй по счету моей женой, клонились к закату. Единственным помещением, где мы с Мариной могли уединиться, была гримерка. И хотя Исидор в ней по вечерам не задерживался (плащ он надевал уже в коридоре), на любви в гримерке лежала печать суеты.

В конце июня у нас были запланированы гастроли в Ялте.

Мы с Мариной мечтали о Ялте, говорили о Ялте, и никогда еще это летнее слово не звучало в нашей речи так часто.

Боясь, что Галина пойдет меня провожать, до Крыма добирались порознь. Мы с Исидором летели в Симферополь утренним рейсом, а Марина – дневным.

У подружки моей всё изначально не заладилось. Ее самолет вылетел с опозданием. В гостинице не могли найти ключ от ее номера. Собственно говоря, Маринин ключ нам нужен был только для ее заселения. В те целомудренные времена совместное проживание разрешалось только по штампу в паспорте. Ночевать, понятное дело, Марина собиралась не у себя.

Дежурная в десятый раз открывала один и тот же ящик, но ключ не находился. Действие поражало своей бессмысленностью.

Я схватил колокольчик для вызова дежурного и ударил в набат. Хотел, чтобы вышли все сотрудники этой гостиницы, и действительно – появились еще двое. Всем троим я посоветовал взять себя в руки и немедленно найти ключ. Вяло отругиваясь, тот же ящик теперь они открывали по очереди.

Исидор молча взял Маринин чемодан и куда-то с ним ушел. Когда он вернулся, все вместе мы отправились в концертный зал.

– Куда ты отнес чемодан? – спросил я по дороге у Исидора.

– В свой номер.

Логичнее было бы в мой, подумал я, но ничего не сказал.

Между тем, в жизни порой выручает как раз таки отсутствие логики. Всё в тот вечер сложилось так, что нерасторопность дежурных и действия Исидора явили свой тайный смысл.

Вернувшись после выступления, в холле гостиницы мы обнаружили Галину. Внезапным приездом моя жена решила поправить наши пошатнувшиеся отношения. Это было очень в ее духе.

Увидев нас втроем, Галина безошибочно оценила ситуацию.

– Вам нравится Эдик? – кротко спросила она у Марины.

Так море отступает от берега перед ударом цунами.

Марина молча захлопала глазами.

Галина подошла к стойке дежурной.

– Где вещи этой девушки?

Дежурная показала на Чагина:

– У него.

– Это подруга Исидора, – сказал я, как бы охвачен удивлением.

Как бы всё еще не понимая, что происходит.

Галина растерялась.

Выдержав паузу, я сказал довольно строго:

– Галя, в чем дело?

– Просто я… Просто она…

– Может быть, поужинаем? – предложил Исидор.

Галина сконфуженно кивнула, и мы отправились в ресторан.

Художественным чутьем я понимал, что зрелищу не хватает жизни.

– Ты бы свою подругу приобнял, что ли, – шепнул я на ходу Исидору.

Он поднял на меня свои печальные глаза, и я пояснил:

– Не верю!

Выход, придуманный Чагиным, тронул меня своей элегантностью: сняв пиджак, он набросил его на плечи Марины. В 1972 году это был очень популярный жест. Так сказать, род объятий.

Мы провели в Ялте три по-своему незабываемых дня. Купались в море, поднимались на Ай-Петри и пили массандровские вина на открытых террасах. Три дня у Исидора была своя девушка, и всюду она ходила в его пиджаке. Кроме, пожалуй, пляжа.

Расставаясь на ночь, пары исчезали в соседних номерах. Марина, правда, потом уходила к себе.

Вернувшись в Ленинград, я поинтересовался тем, как развлекал ее Исидор.

– Он пересказывал мне меню, – грустно ответила Марина. – В прямом порядке и в обратном.

Это меня не удивило.

– Видимо, других материалов в номере не было.

Внимательный взгляд Марины. Она пыталась понять, насколько я серьезен.

– Ну почему же? Были еще правила пожарной безопасности.

Да, как я мог забыть? Но меню, конечно, интереснее.

Эту поездку Марина мне почему-то не простила.

Чувство наше как-то незаметно увяло. Испарилось.

Так бывает.

К этому времени относится увлечение Чагина немецким.

Для выступлений в Театре эстрады знание немецкого языка, прямо скажу, не требовалось. Узнав, что Исидор взялся за его изучение, я удивился. Спросил:

– Зачем тебе немецкий?

– Надо же чем-то занять голову. Может, это выбьет из нее колонки цифр?

– Но почему именно немецкий?

– Я учил его в университете.

Исидор взялся за дело со всей серьезностью. Чем бы он ни занимался, он делал это со всей серьезностью.

Уроки Чагину давал некто Василий Никанорович, школьный учитель на пенсии. Имя его было, может быть, не самым немецким, но в остальном Василий Никанорович был типичным немцем. На занятия в Театр эстрады он приходил минута в минуту. В застегнутом на все пуговицы костюме и при галстуке.

И в костюме, и в самом Василии Никаноровиче было нечто музейное – то, что обычно обозначают «хорошо сохранился». Что более не подлежит старению и плавно переходит в вечность.

Сам Василий Никанорович называл себя полезным ископаемым. Откопал его для Исидора профессор Спицын, который учился у него еще в школьные годы.

Учитель немецкого был и в самом деле находкой. Чем-то вроде древнего манускрипта, который интересен уже тем, что древний. А ведь он был еще и прекрасным преподавателем. Знающим, строгим, может быть, даже – безжалостным.

– Василий Никанорович – добрейший человек, – говорил о нем Спицын. – Но, ради всего святого, почему он судит о людях по неправильным глаголам?

Справедливости ради: Василий Никанорович не ограничивался только ими. Значимы для него были отделяемые и неотделяемые приставки, склонение существительных и прилагательных, но особенно – положение глагола в придаточном предложении.

Если глагол не уходил на последнюю позицию, Василий Никанорович становился неумолим. С несвойственным ему металлом в голосе он бросал:

– Ausländerdeutsch![1]

Занятия шли в репетиционной, и в этом была своя логика. Основным методом Василия Никаноровича было повторение. В его присутствии Чагин репетировал, так сказать, немецкий язык.

Однажды мы со Спицыным ждали Исидора у репетиционной. Дверь была приоткрыта, и мы, сами того не желая, прослушали часть урока.

Это было жестко.Ausländerdeutsch звучало, как метроном. Малейшие попытки Исидора найти логическое обоснование правилу тут же пресекались.

– Изучение языка – это дело практики, а не теории. И не стоит искать логику в языке.

– А что стоит делать? – спросил Исидор.

– Учить, молодой человек. Только и всего. Немецкая пословица гласит:Der dümmste Bauer hat die dicksten Kartoffeln.[2] Есть случаи, когда не надо умствовать. Только запоминать.

Только запоминать. Хороший это был совет Исидору. Спицын легонько толкнул меня в бок.

– Смотрите, как получается, – прошептал он. – Чтобы запоминать – не надо умствовать…

– И что из этого следует?

– Не знаю… Может быть, чтобы не запоминать – умствовать? Это наводит меня на кое-какие размышления.

Забегая вперед, скажу, что эти размышления оказались не бесплодны. Правда, плоды их появились не сразу.

Пока же польза занятий Исидора с Василием Никаноровичем проявлялась в успешном изучении немецкого – включая пословицы. Народная мудрость германцев сопровождала на уроках все мыслимые и немыслимые ситуации.

И не только