Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Анекдот образца 1969 года. Тогда над ним смеялись.

Это был один из немногих анекдотов, которые Чагин любил. Точнее, последнюю фразу – о памяти.

– Память подводит!

Он говорил так всякий раз, когда у него случались сбои.

Однажды он сказал это в гримерке, открывая традиционный коньяк. Я мыл в раковине чашки.

– Память подводит! – повторил Исидор как-то странно.

Я обернулся.

Глаза его были полны слез.

– Я ничего не могу забыть, – он достал платок и высморкался. – Понимаешь – ничего.

Память Чагина была беспредельна и бессрочна. Это стало в буквальном смысле его головной болью. В то время как многие стремятся развить свою память, Исидор пытался ее ограничить. Наделенный удивительным даром запоминать, он мучился от невозможности забыть.

Забывание – это тоже дар. И он был его лишен.

Задания, хранившиеся в его бедной голове, сталкивались и взаимодействовали. Случайное повторение идущих подряд элементов было для него непреодолимым препятствием. Он тут же перескакивал на другие задания, которые выполнял за несколько лет до этого. Словно песчинка, попавшая в тонкий и сложный механизм, они приводили к мгновенной поломке. Чагин терялся, переходил к старому заданию, возвращался к новому – и окончательно запутывался.

Я, как мог, пытался его выручить, но по большому счету проблему это не решало.

Однажды Исидор сломался на числе 367.

– Зачем вы включили сюда это число? – строго спросил я у автора задания. – От вас я такого не ожидал. Именно от вас!

Зритель покраснел и пожелал выяснить, в чем его проступок. Удивившись такому непониманию, я погрустнел.

– Это же год смерти Александра Македонского… До нашей, естественно, эры. Смерть героя Исидор Пантелеевич переживает как личную утрату.

Оркестр сыграл несколько тактов Шопена.

Придя домой, я заглянул в энциклопедию: Александр Македонский умер в 323 году. Неожиданно для себя я оказался близок к истинной дате. По историческим меркам – близок.

Вообще говоря, история полна неожиданных открытий.

Мы с Исидором поняли это, выступая в одном из институтов. Старичок-профессор передал Чагину книгу с закладкой.

– Вот, прочтите. Это мое видение истории… – он небрежно махнул рукой.

Щедро делился добытым им знанием.

Воспроизводя его видение истории, мнемонист вскоре перескочил на какой-то другой текст. Я понял это по возникшей паузе и замешательству Исидора.

– В двух местах вы перепутали слова, – усмехнулся старичок. – Но в целом приемлемо.

Исидор покрылся пунцовыми пятнами.

– Память подводит… Я перепутал ваш отрывок с отрывком, который читал два года назад.

Профессор саркастически оглянулся на зал.

– К вашему сведению, молодой человек, два года назад моей книги еще не было.

– Тогда это была книга Марка Блока. Вот послушайте…

Собеседник Чагина смутился и сказал, что не хочет слушать буржуазных измышлений.

– Нет, вы послушайте! – голубоглазо настаивал Исидор. – Удивительное совпадение.

Он прочитал блоковский текст от начала до конца. Не оставалось сомнений, что острый галльский смысл был ленинградскому историку не чужд.

– Это не Марк Блок! – крикнул он.

– Конечно, не Марк, – поддержал я профессора. – Это – Александр Блок.

Исидор в полемике участия не принимал. С течением времени я всё больше убеждался в том, что Исидор не запоминал тексты – он их «фотографировал».

Читая впоследствии книгу Спицына о Чагине, я нашел своей догадке подтверждение. Этим объяснялась способность Исидора называть ряды цифр от начала к концу и наоборот – от конца к началу. «Фотографическая» природа памяти делала понятными и его необычные попытки забыть эти цифры.

Чагин боролся не с содержанием, а с изображением.

Однажды я застал его в гримерке стоящим у жестяного короба. Этот короб использовался фокусниками для мнимого сжигания купюр. Из-за спины Чагина к потолку поднималась струйка дыма. Все данные ему в этот вечер задания он внимательно просматривал и потом сжигал.

Как ни странно, этот способ оказался действенным. Зримое уничтожение листов бумаги стирало их содержание из памяти мнемониста.

Это решило часть проблем Исидора: со временем он перестал путать разные задания. Но, вспоминая слёзы Чагина, я понимал, что он стремился к чему-то большему.

Конечной его целью было не забывание – забвение.

В этом направлении и развивались его с профессором Спицыным поиски. Профессор научно назвал это сменой субъекта воспоминания.

Спицын умел выразиться красиво. Когда он был в ударе, я не понимал и половины из того, что он произносил.

В интересах исследования профессор посещал большинство выступлений Чагина. Садился в последнем ряду, чтобы видеть весь зал, и обращался в зрение и слух. Что-то записывал в блокнот, что-то жирно подчеркивал.

Нередко после выступлений мы вместе ужинали. Спицын делился с нами своими наблюдениями, и чем больше он пил, тем изощреннее становились его объяснения. Фраза о субъекте воспоминания следовала обычно в конце ужина и была венцом непростой речи ученого.

Исидор рассказывал мне, что одно время Спицын был гоним. Именно тогда возникает его повышенный интерес к алкоголю. Когда мы с профессором познакомились, гонения уже были позади, но пагубная привычка нет-нет да и давала о себе знать.

Спицын не возил нас на рыбалку, не склонял к вырезанию масок и вообще был мало похож на Николая Петровича. Его внеслужебные интересы лежали в сфере куда более рафинированной. Это был театральный Ленинград.

Время от времени Спицын приглашал нас в драматические театры. При этом я не помню, чтобы он когда-нибудь покупал билеты. Всякий раз профессором предъявлялись контрамарки: его знакомства в театральном мире были безграничны.

Однажды я спросил его, каким образом ему удалось познакомиться со столькими знаменитостями.

– Сам не знаю, – засмеялся Спицын. – Что-то они во мне, видимо, находят.

Профессор скромничал.

Может быть, слегка кокетничал.

К тому времени он, собственно, и сам стал знаменитостью. В том была немалая заслуга Исидора, поскольку профессора прославили прежде всего работы о его, Чагина, памяти.

Но дело было, конечно, не только в Исидоре, да и Спицын занимался не только памятью. Уже в те годы он стал известен как психотерапевт и – не побоюсь этого слова – психоаналитик, пусть даже тогда это называлось несколько иначе.

Неудивительно, что популярность его ширилась прежде всего в театральной среде. Предпочтя позднее театр эстраде, я убедился, что психотерапевт требуется многим актерам.

Сегодня ты – лев, завтра – мышь. То ты Шен Те, то Шуи Та. Возникает вопрос: какая психика это выдержит?

Отвечаю: никакая.

Ей, психике, требуется починка. Именно этим занимался в Ленинграде профессор Спицын.

Забегая вперед, скажу, что своей театральной карьерой я обязан именно ему. Спицын поговорил обо мне с одним из своих влиятельных пациентов. Выразив убеждение, что я – человек одаренный, посоветовал меня прослушать.

– Талантище! – воскликнул тот после нашей встречи.

Повторял это, представляя меня в разных театральных местах. Талантище! Скромно опуская глаза, я молчал. С подобной оценкой не принято соглашаться. И уж тем более – ее оспаривать.

Жизнь моя круто изменилась. В конечном счете я сыграл те роли, о которых мечтал, но до сих пор слышу все произнесенные мной «Кушать подано». Их эхо никак не уляжется оттого, что