Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Я снял с крючка средних размеров окуня и бросил в ведерко с водой:

– Он, кажется, не буйный.

– Если только речь не идет о Синайском кодексе. – Николай Петрович насадил нового червя и забросил удочку. – Тут бы вы его не узнали.

Окунь забился в ведерке, словно показывая, каким может быть Николай Иванович.

Николай Петрович смотрел, как лодку медленно прибивает к берегу.

– Надо было привязать гантель побольше. Эта не держит… – Он закурил. – А у Исидора вот – несчастная любовь. Тоже, с позволения сказать, сумасшествие. Хотел обоих научить маски резать – ни в какую. А сам режу. Успокоительно.

Невидимый, где-то рядом попросил червяка Николай Иванович. Присмотревшись, я понял, что лодку прибило к берегу по ту сторону кустов.

– Хорошее донесение написали вы мне об истине и красоте, – донесся голос Николая Ивановича. – Николай Петрович бы так не смог.

Исидор молчал. Подмигнув мне, Николай Петрович развел руками.

– Здесь я не питаю иллюзий, – пояснил Николай Иванович. – Он человек приземленный… Или лучше – приземистый? Может статься, и то, и другое.

С преувеличенной сосредоточенностью Николай Петрович расправлял леску. Всем своим видом давал понять, что предпочитает перетерпеть.

– Прагматик, – прозвучало из-за кустов. – Прагматик и ревматик. А случись преследование на крыше? С его-то суставами! Вы слышали, как хрустят его суставы?

– Нет, – ответил Исидор.

– Крр-жищщ – крр-жищщ – крр-жищщ! Точнее: хррящщ – хррящщ – хррящщ! До чего же славное донесение вы написали мне об истине и красоте!

– Николай Иванович, как бы это сказать… – Исидор помедлил. – Не писал я никаких донесений.

– Что ж, недаром я учил вас конспирации… До чего же славное донесение вы не писали мне об истине и красоте! Только, если позволите, я бы развил вашу мысль. Мир должен быть красивым, откуда следует, что красота – это должное. А должное – это истина в ее самом высоком измерении. И если человек верит в красоту своей жизни, значит, он до нее дорастает, понимаете? И нет уже разницы между должным и сущим, и мысль человека, его фантазия становится истиной. Надо только искренне мыслить. Согласны?

Николай Петрович трясся от беззвучного смеха.

– Согласен, – тихо ответил Исидор.

Вскоре после рыбалки повторилось наше общение в гримерке. Почти в точности повторилось: коньяк, «Мишка косолапый» и, конечно, беседа.

В этот раз Исидор рассказывал о двух Николаях, потому что я обоих видел. И об истории с Вельским. Теперь я понял, что означали его слова о предательстве.

Меня удивило, что Чагин продолжает общаться с обоими Николаями, и я спросил его об этом.

– При чем здесь они? – Исидор пожал плечами. – Выбор делал я. Меня ведь никто не вынуждал.

Это правда. Николаи лишь выступили в роли сирен, а Одиссей, как на грех, оказался не привязан к мачте. Теперь их песни не представляли угрозы – да они уже и не пели. Николай Петрович очевидным образом сдулся, а Николай Иванович пребывал совсем в другой реальности.

Как оказалось, Исидор поддерживал связь и с Вельским. Ежемесячно он отправлял ему в колонию продуктовые посылки и книги. Переводил деньги – Чагин ведь теперь неплохо зарабатывал.

Один раз он даже поехал к Вельскому в Казахстан. Там ему, однако, сообщили, что свидание не состоится.

Проявив определенную настойчивость, Исидор добился встречи с начальником колонии. Сказал ему, что заключение само по себе является достаточным наказанием, так отчего же нужно еще лишать человека свидания? В качестве небольшого жеста благодарности он предложил выступить с мнемоническими опытами.

Начальник слушал его хмуро, но не перебивал. Да, он читал о Чагине в газетах. Да, был бы рад его выступлению.

После паузы Исидор спросил у него, разрешит ли он свидание с Вельским.

– Свидания Вельскому никто не запрещал.

Ничего уточнять Исидор не стал. На следующий день он выступил в красном уголке и уехал.

Вельского на выступлении не было.

Из того, что рассказывал мне Чагин, было непонятно, узнали ли Вельский и Вера о роли, которую в этой истории сыграл Альберт.

Я спросил и об этом. Нет, не узнали.

– И ты им не сказал? Вере – не сказал?

– Зачем? Это дело Альберта – и для меня ничего не меняет.

Я подумал, что это было не только делом Альберта.

Чагин был, бесспорно, самым выдающимся мнемонистом в истории.

Но не единственным.

Существовали, в конце концов, такие волшебники, как Иноди, Диаманди, Ишихара. И у каждого были свои приемы запоминания. С ними Исидора знакомил профессор Спицын.

Природные способности Чагина обогащались, разумеется, и его собственным опытом. За годы работы в Ленгосэстраде через удивительную голову Исидора прошли сотни, если не тысячи текстов.

Хотя почему, собственно, прошли? Остались: Чагин ничего не забывал.

Бросив взгляд на текст, он сразу определял его тип – и выбирал соответствующий способ запоминания. Приемы чагинской мнемотехники подробно описаны в книге Спицына, так что я не буду на них останавливаться.

Скажу без ложной скромности, что в секреты мастерства Исидора я был посвящен не хуже Спицына. Подчеркиваю: мастерства, потому что не всякий гений – мастер.

В результате наших бесчисленных выступлений в действиях и облике Чагина появилась непринужденность. Диковатый взгляд, скрипучий голос и деревянная походка – остались, но на всём этом теперь лежал отблеск художественности. Даже на его скованности лежал.

Это была непринужденная скованность.

Все перечисленные качества Чагин являл дозированно. Ровно в той мере, которая привлекает зрителя. Да, он, несомненно, был таким, каким выглядел, но выглядеть он научился наиболее выигрышно.

Исидор принадлежал к редкому типу актеров, которые умеют играть самих себя.

Теперь нас сопровождал небольшой оркестр, поначалу устроенный на манер циркового. Барабанная дробь во время самых сложных задач. Туш после их успешного выполнения.

Освоившись, оркестр стал наигрывать кое-какие мелодии – в соответствии с характером задания. Когда предлагали запомнить отрывок, допустим, из «Маскарада», звучал хачатуряновский вальс. «Метели» сопутствовал, понятное дело, Свиридов. Он же однажды прозвучал при воспроизведении метеопрогноза на январь.

Да что там оркестр: Исидор понемногу стал (да-да!) шутить. Представляя меня, он как-то запнулся после имени Эдвард (потом повторял это всякий раз). Сказал, что забыл фамилию. Забыл!

Оркестр тут же заиграл песню Сольвейг из «Пер Гюнта».

– Григ! – крикнул кто-то из зала.

– Рад, что вам нравится моя музыка, – поклонился я. – По-моему, неплохая.

Исидор хлопнул себя ладонью по лбу:

– Конечно, Григ! Простите, память подводит…

Серьезное лицо Исидора. Аплодисменты. Смех.

– Возраст, – посочувствовал я и рассказал анекдот о старом графе, женившемся на юной девушке.

В первую брачную ночь он стучится в ее спальню (три удара по барабану): любовь моя, я пг’ишел исполнить свой супг’ужеский долг. Исполнив свой долг, уходит («Шербурские зонтики»). Через полчаса возвращается (четыре удара по барабану): любовь моя, я пг’ишел исполнить свой супг’ужеский долг. Это повторяется пять раз. Молодая в недоумении: вы приходите уже в шестой раз! На манер Исидора граф хлопает себя по лбу: пг’остите