Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

На пристани Гаухар прежде всего поздоровалась с Бибинур-апа, потом уж с Вильданом. Не преминула спросить:

– Как себя чувствует Миляуша?

– Дочка у нас! – почти выкрикнул он.

– Поздравляю с первенцем! – Гаухар повернулась и в другую сторону: – О, и Хайбуш-бабай здесь! Здравствуйте, здравствуйте! Вы, кажется, совсем помолодели?.. Здравствуй и ты, Джамиля! – Гаухар расцеловала будущую золовку. – Как поживаешь, милая?

– У нас всё хорошо. А вы, должно быть, много занимались, вид усталый.

– Не заставляй, Джамиля, свой язык говорить лишнее, – вмешался дед Хайбуш. – Язык – он хитрит, а глаза не обманут. Невестка выглядит очень хорошо.

– Вот вы всё повторяете – невестка да невестка, – шутливо попрекнула Гаухар, – не рановато ли, Хайбуш-бабай?

– Кому рановато, а кому в самый раз, – захихикал дед.

Гаухар сочла благоразумным оставить бабая в покое, – его трудно смутить в разговоре, скорее он заставит покраснеть.

Пока её окружали встречающие, Гаухар и двух слов не успела сказать Агзаму. Наконец они остались одни. Какое-то время шли молча. Гаухар пытливо взглянула на Агзама – под глазами тени, лицо осунулось.

– Ты не болел тут? – тихо спросила Гаухар.

Он рассмеялся, вызывающе тряхнул головой, – это и раньше водилось за ним.

– Некогда болеть. Срочной работы было много.

– Что за работа?

– Э, работы всегда хватает.

Гаухар остановилась.

– Агзам, перестань дурачиться, скажи по-человечески… Чем же ты был занят?

– Обставлялся… – Он выдержал длинную паузу и нарочито будничным тоном объяснил: – Знаешь, я получил тут квартиру, двухкомнатную… давно обещали. Ну, переехал. В новом доме дали. Надо было навести порядок, всё поставить на свои места. Должно быть, замотался малость…

Он сдержанно кашлянул и замолчал.

– Квартиру?! Новую? Ты не шутишь?

– Раз в новом доме, значит, новую, – сказал Агзам.

– Говоришь, двухкомнатную?!

Он молча кивнул.

– Здорово! – вырвалось у Гаухар. – Вот уж не ожидала! И в каком районе?

– В Верхнем конце. Недалеко от Миляуши. Ведь новые дома строят только там.

– Недалеко от Миляуши, – как во сне, повторила Гаухар и покачала головой.

Вот и домик тётушки Забиры. Во дворе всюду ровная зелёная щётка травы. Дорожки чисто подметены. На шестах, как обычно, сушатся горшки. Гусят и гусынь не видно, – должно быть, пасутся в овражке за домом.

– Ой, вернулась моя долгожданная! – воскликнула тётушка Забира, вытирая руки о передник. – Здравствуй, здравствуй, милая! Поздравляю тебя с новеньким дипломом!

Гаухар поцеловала её в щеку, прижала к груди:

– Спасибо, тётушка Забира. Я так по тебе соскучилась.

– Смотри-ка, Агзам, и по нам ещё скучают!

Маленький, полный цветов дом стал ещё уютней и родней. Стол накрыт праздничной скатертью с крупными узорами. Полный порядок и в маленькой, отгороженной занавеской спаленке Гаухар.

– Присаживайся, Агзам, я сейчас, только переоденусь.

На столе уже шумел неизменный самовар.

Вечером, когда спала дневная жара, они вышли прогуляться на берег Камы. Здесь дышится легче и простора много. Шли всё той же узкой тропинкой вдоль кромки берега. Но трава уже скошена, лежит в рядках. Густой запах вянущей зелени кружит голову. Кама течёт, как бы переливаясь. Мелкие волны еле плещут о берег. Впрочем, это даже не всплески, а скорее шёпот, вздохи, идущие откуда-то из глубины реки.

Вот и знакомая скамейка – широкая доска, прочно прибитая к двум столбикам, врытым в землю. Можно посидеть, передохнуть. Они молчали несколько минут. Потом Гаухар тихо спросила:

– Ты слышишь?..

– Конечно, слышу, – кивнул Агзам. – Это волны плещут о берег.

– Нет, Агзам, нет! Это сердце стучит… – Гаухар как никогда глубоко и ласково взглянула на него.

Слишком многое сказал этот взгляд. Агзам осторожно сжал её горячую руку.

– Никогда не думала, что счастье бывает такое…

– Огромное, да?

Агзам привлёк её к себе. Она чуть покачнулась, но скамейка была слишком короткой, чтобы можно было отстраниться. Их глаза всё сближались в бесконечном встречном взгляде.

На Каме под закатным солнцем играли, переливались бесчисленные блики, вспышки. Если присмотреться к ним внимательно, они многое скажут.

1968

Любовь моей подруги

Любовь

Стара, как мир,

Но каждое сердце

Её обновляет.

Хади Такташ

I

Я люблю цветы. У меня есть маленький сад, летом он цветёт и благоухает, и многим нравятся пышные и яркие цветы, выращенные мной. Мне же самой больше всего по душе вьюнки, знаете, что взбираются вверх по верёвочкам и расцветают белыми, розовыми и синими граммофончиками. Я люблю вьюнки потому, что их называют цветами дружбы. А дружба в моей жизни значит очень много…

Мою лучшую подругу зовут Мин Ин. Она китаянка. Она ничем не знаменита, и ты, мой читатель, конечно, впервые слышишь её имя. Она обыкновенная девушка, жизнерадостная, простая. И так же, как мы с тобой любим свою родину, Мин Ин любит Китай. Да, Мин Ин ничем особым не знаменита. Но я очень, очень рада, что она живёт на свете, что я её знаю, дружу с ней.

Сейчас Мин Ин далеко. Но я её помню. Помню её голос, не похожий ни на чей другой, её воркующий смех, её удлинённые, яркие глаза. Мне всё кажется, что она не уехала, а просто вышла в соседнюю комнату, и вот сейчас распахнётся дверь, и Мин Ин бросится мне на шею:

– Томузе, Рамзия!

Но её нет, и мне грустно. Я смотрю в окно. Мой сад сейчас гол. Правда, кругом звенит капель и по светлому небу плывут стайки лёгких весенних облаков. И ветер по-весеннему свеж, и стволы деревьев потемнели, и ручейки уверенно прокладывают свой голубой путь посреди истоптанного льда тротуара. Сугробы словно изъедены червями и осели. Под окном воркуют голуби.

И всё-таки мне грустно, грустно. Я выхожу из дома и долго брожу по городу. Сегодня выходной. Можно бродить без дела и наслаждаться первым весенним деньком, думать и вспоминать… Когда у меня устают ноги, вхожу в городской парк и сажусь на скамью.

Я слышу журчанье бегущих под снегом ручьёв, мне кажется, что я ощущаю нежный запах тающего снега и пробуждающейся земли, или, может быть, так пахнут подснежники, которые куплены на углу? Пригревает солнце. Грусти словно и не бывало. Сердце переполняет радость, тревожное предчувствие счастья. Весна!

Закинув голову, сквозь ресницы рассматриваю ветви деревьев, так чётко рисующиеся на фоне светлого неба, высокие дома, стоящие за парком, и мне кажется, что это не дома, серые, бетонные, неподвижные, а скалы, рвущиеся к небу. Китайские художники рисуют иногда на фарфоре своей лёгкой кистью такие