Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Один раз, промучившись с этим сопроматом всю ночь, я встала из-за стола, подошла к зеркалу и сама себя не узнала: «Ой, бедняга Рамзия! На тебе лица нет, скоро ты умрёшь, не иначе!» – запричитала я вслух.

Мне так жалко себя стало! Обхватила голову руками, а голова гудит и тяжёлая, будто чугунная, вот-вот расколется!

Мучилась я ужасно, ребят стала избегать, стыдно было им на глаза показываться.

И вот, в это время подошла ко мне как-то Мин Ин и сказала:

– Томузе, ты ходишь печальная.

Она не спрашивала, она утверждала это. Мин Ин вообще редко задавала вопросы. В этой её манере говорить утвердительно была своеобразная смелость, с некоторой долей сочувствия и необидной иронии. Вздохнув, я призналась:

– Этот сопромат вымотал мне душу. Я всё ещё не написала контрольную.

Как сейчас помню, Мин Ин приняла свою любимую позу: локти прижаты к талии, руки вытянуты вперёд, большие пальцы торчат вверх… Глядя на них, она, после некоторого раздумья, уверенно сказала:

– Неделя труда – и ты сдашь контрольную.

Увидев моё полное отчаяния лицо, прибавила:

– Нет, Рам-зия, не обижайся на солнце, если твой сад не расцвёл. Обижайся на себя, томузе. Я тебе помогу.

Мин Ин считалась у нас лучшим математиком. Двухчасовую контрольную работу она выполняла за пятнадцать минут, будто и не решала задачи, а просто переписывала. Бросающие нас в дрожь интегралы и дифференциалы были для неё игрой. Да, Мин Ин знала математику.

Но сможет ли она помочь мне? Ведь ей труден ещё русский язык. Я просто не пойму её объяснений… Впрочем, ждать помощи было больше не от кого. Среди девушек в нашей группе не было сильных математиков, а просить о помощи парней мешала мне глупая девичья гордость. Горько мне было думать об этом…

Я, конечно, поблагодарила Мин Ин за предложенную помощь, но, придя домой, долго плакала.

Говорят, слёзы облегчают душу человека. Может, в иных случаях так и бывает. Но студентке слёзы плохо помогают. Это точно. Можете мне верить.

И вот, после лекций, перехватив в столовой пару бутербродов с чаем, забираемся мы с Мин Ин на лестничную клетку чёрного хода. В аудиториях, в коридорах шум и гам, а здесь тихо, пусто, и только мы – Мин Ин и я. Правда, здесь пыльно и пахнет краской, лестница завалена старыми лозунгами, щитами и всяким «инвентарём», но зато здесь есть тёплая батарея и пусть тускло, но всё же светит лампочка. А что ещё нужно студентке, чтоб заниматься?

Мин Ин вообще говорила громко. Если же видела, что я не понимаю, то ещё повышала голос, начинала жестикулировать. Наверное, ей казалось, что чем громче она будет кричать, тем лучше я пойму. В первый же вечер она охрипла. А я – не понимала. Но терпения у Мин Ин хватило бы на десятерых. Один и тот же вопрос она объясняла снова и снова.

Мы сидели на своей лестнице до часу ночи. Гардеробщицы искали нас по всему зданию, так как не могли уйти домой из-за наших пальто. Обнаружил нас ночной сторож. Он пригрозил, что в другой раз искать не будет, просто запрёт двери, и придётся нам здесь ночевать.

Мы вместе с ним смеялись и обещали, что станем уходить раньше. Но не всегда нам удавалось выполнять это обещание. Иногда мы засиживались так же долго.

Теперь Мин Ин уже меньше кричала и размахивала руками. Я стала кое-что понимать. Настроение у меня стало получше. Мне хотелось выразить Мин Ин десять тысяч благодарностей. (Мы с ней выяснили, что когда татары хотят выразить благодарность, то они говорят «сто», «тысячу раз». Китайцы же в подобных случаях говорят «десять тысяч раз».) Но я помалкивала. Мин Ин вообще считала меня сентиментальной и частенько насмехалась надо мной.

Через неделю я спросила подругу:

– Мин Ин, как по-твоему, если я в понедельник попытаюсь сдать сопромат, не провалюсь?

Я так жаждала услышать от неё одобрение! Но она холодно ответила:

– Полагайся на свои силы. Не мне писать контрольную. Ты же комсомолка…

Мне стало неловко. Я даже подумала, что обиделась бы, скажи мне эти слова кто другой, но на Мин Ин я не могла обижаться. Она – такая.

В понедельник, отважившись, я пошла к доценту Русакову. Всем было известно, что Русаков терпеть не может стиляг, он их высмеивает так, что в аудиториях от хохота штукатурка обваливается. Конечно, я не стиляга, но на всякий случай оделась проще обычного.

Студенты недолюбливали Русакова. Он, например, никому не ставил пятёрки. Ну будто понятия не имел о существовании такой отметки. Впрочем, это как раз меня не очень волновало. Я и не мечтала о пятёрке.

И вот стою перед Русаковым. Он сегодня какой-то хмурый, смотрит исподлобья. К моей одежде вроде придраться нет оснований. Косы на концах расплелись… Я быстро перекидываю их за спину. Ой, хмурится! Наверное, не нравятся мои локоны. Что за дурацкая у меня привычка: когда читаю, накручиваю на пальцы волосы на висках. Поэтому они у меня всегда вьются колечками. Сейчас скажет: «Сперва остриги эти финтифлюшки, а потом приходи сдавать сопромат!» От мнительности мне бог весть что в голову приходит! Я стою вся красная и, кажется, вот-вот убегу.

Догадался ли Русаков о моих переживаниях или нет, но он, ни слова не говоря о моей внешности, дал мне задачу по сопромату.

Я записала задачу и села на одно из свободных мест. В аудитории были ещё студенты. Все они сдавали контрольную. И по выражениям их лиц сразу видно было, у кого дела обстоят хорошо, а кто сел на мель. Но у меня не было времени заниматься наблюдениями.

Перечитав задачу, я вздохнула с облегчением. Такие задачки мы решали на лестничной клетке. И, вознося в душе десять тысяч благодарностей, я быстро, быстрее других, решаю задачу. Ну, думаю, всё! Избавилась! Беру решение и иду к Русакову. Он рассматривает мои записи, потом пристально смотрит на меня, и я вдруг, без всяких оснований, пугаюсь. Наверное, он думает, что мне подсказали! Ну да, вот он смотрит на ребят, вот прошёлся по комнате. Все знают – Русаков за шпаргалки выгоняет с зачётов. Но ведь я ни в чём не виновата!

Русаков предложил мне сесть рядом с ним и, не объясняя причин, сказал:

– Решите-ка ещё одну задачку!

Я так испугалась, что даже задрожала. Гляжу: Русаков улыбается. «Ах, – думаю, – так!» Разозлилась и сразу успокоилась.