Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Мин Ин ответила не сразу. Она как-то притихла, лицо стало грустным, глаза потухли.

«Неужели задела больную струнку?» – удивилась я.

В это время мы подошли к улице Кирова, по которой машины двигались сплошным потоком. На перекрёстке скопилась целая толпа, нетерпеливо ждущая, когда же светофор откроет свой зелёный глаз. Мы торопливо перешли улицу, прошли мимо станции метро и повернули к Чистым Прудам.

Я уже думала, что Мин Ин забыла о моём вопросе, как вдруг она спросила меня:

– А тебе нравится Чжан Шунь?

Предполагая, что она спрашивает так неспроста, я отшутилась:

– Что я? Мне-то он не нравится, а вот тебе он определённо по душе. Стоит только посмотреть на тебя, когда он поёт!

Человек любящий, но не умеющий петь, всегда немножко завидует тем, у кого хороший голос. Но, по-моему, Мин Ин нравился не столько голос Чжан Шуня, сколько он сам. Мне казалось, что я не ошибаюсь, и поэтому меня поразил ответ Мин Ин, холодный и категоричный:

– Чжан Шунь – эгоист. Я не люблю его.

Насколько мне известно, у Мин Ин не было никаких веских оснований так говорить. Но не успела я ей сказать об этом, как она добавила:

– Рамзия, я сказала это обдумав.

В то время я ещё не знала одной черты Мин Ин – на серьёзные вопросы она отвечала не сразу. Но, подумав, говорила коротко и решительно.

И тут, сама не зная почему, вероятно, просто дурачась, я выпалила:

– Тогда тебе нравится наш староста Вася Дубровин.

У меня не было никакого повода так думать. Нельзя же всерьёз принимать беглый разговор Мин Ин и Васи, или случайное появление Васи во время нашего разговора с Мин Ин, или даже просьбу Васи на «вечере дружбы» познакомить его с Мин Ин. Повода не было, и всё-таки я так сказала.

Мин Ин как-то странно, искоса взглянула на меня. В её взгляде был упрёк и страдание. Я, раскаявшись в своей неосторожности, тут же стала извиняться.

– Не надо! – рассеянно проговорила Мин Ин, но было в её голосе что-то такое, что заставило меня насторожиться.

Я знала, что ещё на втором курсе Вася Дубровин был влюблён в Аллочку Сергееву. Аллочка дружила со мной и ничего не скрывала от меня. Впрочем, она вообще была болтушкой.

– Рамзия, – говорила она мне часто, – ты слышала – этот прямолинейный дуб Вася Дубровин влюбился в меня. «Сохну, – говорит, – без тебя, как былинка!» Ну зачем мне он? Мне нужен минимум доцент. Иначе зачем я приехала в Москву из далёкого города Краснодара?

Аллочка считалась у нас немного легкомысленной. Она сама создавала себе такую репутацию – читала свои стихи где надо и не надо, смеялась, говоря, что на гонорар рассчитывать нечего, поэтому придётся подыскивать жениха побогаче. Кто принимал это в шутку, кто всерьёз. Во всяком случае, на шею Васе Аллочка не вешалась. Но и выпускать из рук не спешила.

Вася в нашей группе слыл самым серьёзным парнем. Он уже знал жизнь: с четырнадцати лет был в партизанах, потом служил в армии. Был всегда немногословен, характером крутоват. Аллочка не понимала этого, твёрдость она принимала за прямолинейность. Как-то я сказала ей об этом, но Аллочка только отмахнулась: «Чтобы открыть сложное сердце Васи Дубровина, годится ключ от обыкновенного дверного замка!»

Знала ли обо всём этом Мин Ин? Почему так вспыхнули её глаза, когда я совсем случайно упомянула Васю? Трудно разобраться в чувствах девушки. Ты предполагаешь одно, а в сердце её, оказывается, совсем другое…

VI

Да, не просто разобраться в чувствах подруги, если встречаешься с ней два-три раза в неделю, а остальное время занимаешься, занимаешься… И если бы мы не поехали вместе с Мин Ин на двухмесячную практику в Баку, так бы я и не узнала её сердечной тайны.

О предстоящей летом практике заговорили у нас ещё зимой. И с тех пор во всех наших разговорах присутствовал «прекрасный Баку». Мы стали интересоваться всем, что касалось Баку: его глубинными скважинами, прославленными мастерами нефти и в особенности техническими новшествами, применяемыми бакинскими нефтяниками.

Больше всего интересовали нас морские промыслы. Это было ново и имело большое будущее.

Вообще-то, большинство наших студентов в глаза не видели нефтяные промыслы. Мы часто разговаривали о роторном бурении, о подаче цементного раствора в забой и всяких таких вещах, но никто из нас по-настоящему не слышал оглушительного шума ротора, никто как следует не пачкался цементным раствором. Я уж не говорю о морском бурении. И потому в душе у каждого из нас живёт опасение: а как всё будет, когда дело дойдёт до работы?

За себя я боюсь больше всего. Если говорить по совести, я ничего в жизни ещё не видела: после десятого класса поступила в институт. И – всё! Да ещё как поступила-то!

Я уже говорила, что в школе мечтала о литературном институте. В десятом классе мне вдруг захотелось поступить в институт востоковедения. Получив аттестат зрелости, я сразу же поехала в Москву и подала документы в этот институт. Но в тот год набор студентов был небольшой и нужны были в основном юноши, а не девушки. Меня не приняли. А тем временем уже закончился приём в большинстве вузов. Не зная, куда же мне податься, я обошла почти все высшие учебные заведения Москвы. Заявления принимались ещё только в нефтяном институте. И вот, никому не сказав, даже не посоветовавшись с сестрой, как говорится, закрыв глаза, подала я документы в нефтяной институт.

С тех пор прошло уже три года. Ещё две зимы – и я получу диплом инженера. Но душа моя всё ещё в смятении. Конечно, за это время я многое узнала и поняла. Мне стало ясно, что к исполнению своей мечты человек не всегда идёт прямой дорогой. Но, думалось мне, так говорится для утешения несчастных. Тех, кого, как меня, грызут сомнения. Ах, Рамзия, Рамзия! Не испугаешься ли ты, не ужаснёшься ли, что поступила в этот «мужской» институт, когда увидишь своими глазами турбобуры и станешь работать на них?

Я уговариваю себя, что замахнувшись – надо ударять. Посмотрим, поработаем, может, мы и не хуже других… Но вскоре снова терзаюсь сомнениями.

В таком настроении уезжала я на практику. На вокзале было шумно, играла музыка, слышались песни, было много цветов…

И как только я очутилась среди оживлённой, радостной молодёжи, грусть и тоска моя исчезли, будто