Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

А Тимчук уже, видно, давно подмигивает мне: успокойся, выйди в коридор, ради бога. Чего расшумелся? Разве этим ее проймешь? Ее надо бить фактами. Не покушайся ты, ради бога, на честь школы — инфаркт еще, чего доброго, хватит старуху. Трупом ляжет во имя этой чести — неужели не понимаешь?

Понимаю. Сдали нервы. Может, и бессонная ночь виновата… Синэ ира… Тацит, конечно, прав. И в этом случае тоже прав. И если тебе за этот разговор «по душам» влепят выговор — прими как должное. Но черта с два я отступлю! Выполнишь, голубушка, условие. Выполнишь. Иначе я… А что я иначе? Какую в кодексе найдешь статью для оценки действий этой директрисы? Нет такой статьи. Что хорошо для школы — то простительно для меня. Вот ее мораль.

Дверь директорского кабинета распахнулась, и оттуда вывалился багровый Тимчук.

— Ух! Ну и баба… — схватил он меня за рукав, увлекая по коридору. — А ты тоже хорош: расшумелся, как на профсоюзном собрании. Пошли, пошли, где-то здесь должен быть девятый… Только чур! Говорить на этот раз буду я. Хватит с тебя, еще и в классе устроишь митинг. Договорились?

— До чего вы договорились с Ткачевой?

— Как до чего? — Тимчук вдруг хихикнул — дико так, нелепо хихикнул. — До истины и договорились. А как же? Что она — царь и бог? На все, дорогой, есть управа, даже на Ткачеву. А ты как думал? С такими надо не шуметь, с такими надо разговаривать тихо, спокойно. Тринадцать пуль куда ушли? Не знаешь? Вот и я не знаю. Так ты что, думаешь, я позволю, чтобы стрельба велась и дальше?

Майор остановился так резко, что я толкнул его.

— Ну, ну… — сказал Тимчук. — Ты того: соразмеряй вес. Я выше всяких категорий… А ведь урок истории. Ах, ах! Придется подправить историю — ничего не поделаешь!

И с этим, еще раз погрозив мне — молчи, не митингуй! — Тимчук вошел в класс. Я следом. Увидев майора, а многие, видимо, знали Тимчука в лицо, весь класс дружно встал, а учительница — пожилая, в старомодных круглых очках — растерянно сказала:

— Извините… Вы к нам?

— К вам, к вам, не ошибся, — пророкотал Тимчук, подавая ей руку. — Это вы нас извините. Нам тут надо одно объявленьице сделать. Разговорчик небольшой с вашими питомцами. Разрешите?

Учительница растерянно пожала плечами. А Тимчук уже шел вдоль парт.

— Садитесь, садитесь, ребята. Здравствуйте. Мне представляться, я думаю, не надо… Все знают, кто я есть?

— Знаем! — прокатилось по классу.

— Очень хорошо, — пророкотал Тимчук. — А это, — повернулся он ко мне, — следователь из прокуратуры. Валентин Александрович Зайцев. Между нами говоря, отличный следователь, и то, что я вам сейчас скажу, — он должен был сказать вам сам. Да-а… А что-то вы не в полном составе? Кружкова, смотрю, опять нет? Почему?

По классу пронесся рокот:

— Исключили… Выгнали… Несправедливо…

— Ничего не понимаю! — развел руками Тимчук. — Как так? Только что мы были у вашей директорши, она так восхищалась вашим Кружковым, такой, понимаешь, отличный спортсмен, стрелок… Сказала нам, что педсовет, учитывая его такие несомненные достоинства, отменил свое прежнее решение… А он, понимаешь, прогуливает?

Что тут началось! Крик, гвалт, объятия…

— Победа! Ура!..

Тимчук, посмеиваясь, наблюдал за разбушевавшейся стихией. А потом, наклонившись чуть, стал о чем-то шептать на ухо учительнице, и та сначала немного испуганно, а потом тоже улыбаясь кивала ему в ответ. И это перешептывание начальника милиции с учительницей подействовало на класс сильнее всяких окриков. Крики стихли, ребята позанимали свои места за партами — сидят, с удивлением и ожиданием наблюдают, как начальник милиции бормочет что-то такое развеселое их историчке.

— Ага! — выпрямился Тимчук. — Тишина и порядок налицо. Тогда слушайте, что я вам скажу. Вы ребята умные, вам, я думаю, не надо объяснять, зачем мы с товарищем следователем приезжали в школу… Не для шуток, верно? А я вообще, должен вам признаться, не понимаю шуток, когда речь идет об оружии. Хотя бы и о спортивном. Все равно стреляет. Я понятно излагаю?

Тишина. Могильная тишина.

Тимчук потоптался у учительского стола, покряхтел и вдруг суровым, не терпящим возражений тоном закончил:

— Чтоб сегодня же пистолет был сдан мне лично. Если боитесь ответственности за кражу, можете прислать с пистолетом девочек.

X

Шел мокрый липкий снег. «Дворники» по ветровому стеклу машины метались суматошно и без толку, дисциплинированный шофер-сержант бормотал проклятия этой «гнилой слякоти», а майор Тимчук угрюмо молчал. Я тоже молчал. Было какое-то мгновение там, в девятом классе, когда я вдруг решил: ничего у нас не выйдет с «психологическим экспериментом», провалимся мы с майором. И не только потому, что ребята струсят, побоятся ответственности. За Кружкова боролся весь класс — это ясно. А вот на крайнюю меру, на условие с пистолетом, пошел, очевидно, один. И весь вопрос в том, знают ли об этом условии его товарищи? А может, ничего подобного и не было? Может, мы это с Тимчуком все придумали сами? Версия, версия… Но почему тогда Тимчук такой угрюмый?

Борис Степанович, очевидно, почувствовав мой взгляд, обернулся.

— Обратил внимание, как они ликовали? Ну, когда я им объявил, что Кружкова восстановили? А? Грустная история… За детей мы их считаем, а они — вон какие длинные! Возраст, понимаешь, такой, что с одной стороны — уже взрослые, а с другой… Знаешь, что мне однажды сказал мой Борька? «Англичане, — говорит, — к детям тоже на «вы» обращаются». Видал?

Сержант-шофер хохотнул, покрутив головой от удовольствия.

— Ты чего ржешь? — повысил голос Тимчук. — Ты, Сергей, долго у меня будешь ходить в холостяках? Я тебя скоро в порядке исправительных работ заставлю жениться! Вот тогда будешь знать, почему англичане с мальчишками на «вы»! — разорался Тимчук на шофера.

А мы уже стояли у горотдела. Посмотрел Тимчук с тоской на зеленый двухэтажный дом, где на втором этаже, в правом крыле, у