Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Сын тут твой у меня объявился. Хочет сделать одно важное признание. — У меня вдруг закачалось перед глазами, поплыло… — Но в твоем присутствии. Послать машину?

— Да, да, я сейчас. Выхожу.

XI

Галочке я ничего не сказал. Да и что я ей мог сказать, когда и сам ничего толком не знал? Так и оставил ее с немым укором во взгляде…

А Сашка у Тимчука был не один.

— Ага, — обрадовался моему появлению Тимчук. — Вот и твой отец. А с этим мальцом тебя надо знакомить? — спросил Тимчук, указывая на круглолицего веснушчатого мальчишку — справа от Сашки.

— Знакомы. Здравствуй, Миша.

— Здравствуйте, дядь Валя.

А когда-то так — «дядь Валя» — меня звал Сашка…

— Так давайте все с начала? — сказал Тимчук, кивая мне на стул возле своего стола. — Кто начнет? Ты, Мишка?

— Пусть лучше Сашка, — слегка покраснел Мишка.

Сашка вздрогнул, посмотрел на меня, потом на Тимчука и очень неохотно, скупо стал рассказывать:

— Я был возле физкультурного кабинета. Тут вышла Людмила Олеговна и стала закрывать кабинет на ключ. Но он не закрывался. Тогда я стал ей помогать. На дверь давить. Но тут прибежал Мишка и закричал, что Людмилу Олеговну требуют к телефону. И тогда Людмила Олеговна сказала, чтобы мы с Мишкой закрыли дверь сами, а ключ ей принесли…

Сашка замолчал.

— Так, так, — подбодрил его Тимчук. — Значит, вы дверь закрыли…

Сашка отрицательно помотал головой: нет.

— Нет? — удивился Тимчук. — Ай-яй-яй… А ну, Мишка, объясни, почему?

Мишка совсем стушевался:

— Я… мы… там…

— Мишка сказал, что в кабинете на столе лежит пистолет. Сам видел, сказал, — пришел на выручку другу Сашка.

— Ага, — сказал Тимчук. — И тогда вы, вместо того чтобы закрыть дверь, открыли ее и прошли в кабинет?

— Мы только посмотреть хотели, — объяснил Сашка. — Подержать.

— А кто же из вас сунул пистолет за пазуху?

— Я, — сказал Мишка, покраснев так, что все веснушки на его круглой, как баранка, рожице стали багровыми.

— Но мы хотели его потом положить на место, — опять заговорил Сашка. — Мишка говорит: «У Вовки…» — Это его старший брат. «У Вовки в пещере есть пачка патронов — у охотников достал. Мы постреляем немного и вернем».

— Так, так…

Тимчук улыбался. А я вдруг Донял, что все это он уже слышал — щадит меня, сын, мол, искал тебя, хотел тебе самому все рассказать. Вот, мол, слушай — рассказывает…

— Сашка не хотел брать пистолет, — решил реабилитировать друга Мишка. — Но тут зазвонил звонок…

— Неправда, — вмешался Сашка. — Это ты закричал: «Идет!»

— И убежал? — сочувственно поинтересовался Тимчук.

— Убежал, — вздохнул Мишка. — Если б знать…

— Ты все знал, — сердито оборвал друга Сашка. — Ты все сразу придумал, как узнал… Как увидел пистолет на столе. И про пещеру, и про партизан — ты все сразу придумал.

— Так, — сказал Тимчук. — Это уже несущественные детали. Значит, вы постреляли… Тринадцать патронов расстреляли?

— Тринадцать, — кивнул Сашка.

— А потом все-таки решили пистолет вернуть?

— Это Сашка решил. Это он спер у нас пистолет, — рассердился теперь Мишка. — Я хотел отдать Вовке пистолет, чтобы он его вернул, нашел будто, а Сашка унес. И мне не говорит куда.

— Я тебе сказал! — огрызнулся Сашка.

— Ага, — обидчиво протянул Мишка. — Только сегодня.

— Ладно, ладно, — остановил препирательства друзей Тимчук. — Значит, ты, Сашка, хотел вернуть пистолет Людмиле Олеговне?

Сашка кивнул: да.

— И куда ж ты пистолет дел?

— Я ее не нашел, — объяснил Сашка. — А тут прибежал Мишка и давай требовать, чтобы я ему пистолет отдал. И еще он так ругался…

— Я не тебя ругал! — выпалил Мишка. — Я Киру Серафимовну ругал.

Сашка упрямо боднул головой приятеля: замолчи!

— Я Мишке сказал, раз Людмилы Олеговны нет, то пистолет надо сдать в милицию.

— Значит, дежурному звонил ты? — ткнул Тимчук пальцем в Сашку.

Но Сашка отрицательно покачал головой: нет.

— А кто?

— Мишка.

— Ага. А ты, значит, с ним согласился: пока, мол, Мишкиного брата в школу не вернут, пистолет не отдавать…

Сашка, проглотив комок в горле, кивнул: да.

— Но почему? — не выдержал-таки роль мецената Тимчук. — Ты бы мог спокойно прийти в милицию, сдать пистолет… Почему ты этого не сделал, а спрятал его в спортзале? — В голосе Тимчука прорвались нотки искреннего недоумения. А Сашка, потупив голову, молчал. Но я-то знал, почему он молчит. И почему он, Сашка, согласился с этим условием приятеля: пистолет не отдавать, пока не восстановят старшего Кружкова. Пока не восстановится справедливость… Однажды во время нашего очередного объяснения с Машей Сашка, все время молчавший, вдруг выпалил: «Уезжай, папа». — «Почему?» — чуть не в один голос воскликнули мы с Машей. «Так будет справедливо», — твердо заявил Сашка и опять умолк, словно окаменел.

— Так было справедливо, Борис Степанович, — не выдержал я и тотчас поймал на себе острый взгляд Сашки. Значит, в точку попал…

— Но почему, почему? — разволновался не на шутку Тимчук. — Какая же это, к черту, справедливость, когда за нее страдает Краскова? Справедливость — это когда все честно. А тут — какая тут честность? Вовка от нас где-то скрывается, родители Вовки и этого мальца, — ткнул Тимчук толстым пальцем в съежившегося Мишку, — рвут на себе волосы от горя… Какая, я хочу знать, тут справедливость?

Но Сашка словно в рот воды набрал. К моему горькому сожалению, Сашка уже твердо, на собственном опыте, знал: справедливость — вещь относительная. Все равно кто-то от самой что ни на есть прекрасной справедливости должен страдать. И тут уж важно принять собственное решение. И Сашка его