Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Однажды она нас так пропесочила за вас, детдомовских… Оставила после уроков да такую речу закатила! Дети героев войны, гордиться должны, что с вами учатся… И все такое. Неужто не знал? Ну так хоть в благодарность напиши ей поздравление с Новым годом!»

И я написал. На школу.

Вот ведь как бывает… А сегодня я на нее наорал. Хотя в принципе и был против. Но только в принципе. И ноги меня сами привели в седьмую школу.

— Ходють тут усякие… Нет директорши! — закричала уборщица, а приглядевшись и, видимо, узнав, сказала чуть помягче: — Дома она. Обедает. Туточки, за угол свернуть надо, а там крыльцо.

Я вышел на улицу, обогнул школу и увидел запорошенное белым снегом крыльцо. И два следа на нем.

Я постоял перед этими следами… Что я ей скажу? И зачем я вообще пришел сюда? А рука между тем сама собой дотянулась до кнопки звонка, где-то в глубине чуть слышно прозвенело, и почти тотчас открылась дверь.

— Я пришел, Кира Серафимовна, принести вам свои извинения за свой совершенно недопустимый тон.

Стоит, сложив руки на груди, смотрит.

— Я даже дважды должен перед вами извиниться, Кира Серафимовна. Вы были моим первым учителем по истории — самому любимому мной предмету. А я… А я забыл ваше отчество. Поэтому и посылал поздравительные открытки к Новому году просто на школу. Директору.

Что-то дрогнуло в деревянном покое ее лица…

— Что вам надо от меня?

— Видите ли, Кира Серафимовна, мы зашли в тупик. Следствие, я имею в виду. Сделали все, что надо… Понимаете, что-то мы упустили. Возможно, какую-то мелочь. Конечно, рано или поздно, но мы разберемся во всем до конца. Однако время… Мы с начальником милиции и так уже взбудоражили всю школу. Но что делать? Вот я и хотел бы посоветоваться с вами: что же мы упустили из виду?

Несколько секунд она размышляла. Смотрела на меня — без эмоций и вообще без всякого выражения — и думала. А потом отошла в сторону, приглашая меня таким образом в квартиру.

— Раздевайтесь.

А в квартире у нее тепло… Ждал обратного? Или просто замерз?

— Садитесь, — пригласила Кира Серафимовна, указывая на диван.

Мы были в небольшой гостиной. Скромная мебель — ничего лишнего, одна стена занята полками с книгами, а вторая… Картинная галерея! Впрочем, скорее уж фотогалерея.

Это были групповые снимки школьников: седьмой, восьмой, девятый, десятый классы. И везде в центре группы — хозяйка квартиры.

— Себя ищете?

Я оглянулся. Нет, никакой иронии. Смотрит на меня спокойно, серьезно…

— Я, Кира Серафимовна, кончал третью.

— А-а… Тогда вас здесь нет.

— Да, я знаю.

— А открытки ваши вот здесь, — указала Кира Серафимовна на большой широкий шкаф, стоявший у окна. Только теперь, приглядевшись, я увидел за стеклом шкафа корешки фотоальбомов. Значит, там она и хранит открытки…

— Много вам пишут?

— Я сама им напоминаю.

Гм… Довольно откровенно. Напоминает о долге? О долге помнить свою школу…

— Так что вы хотели узнать от меня? — напомнила Кира Серафимовна.

— Видите ли, Кира Серафимовна, мы, очевидно, пошли по ложному следу. Мы отработали уже все версии, за исключением одной…

И далее я ей подробно рассказал о телефонном звонке дежурному по городу двадцать седьмого апреля.

— Вы только не обижайтесь, пожалуйста, Кира Серафимовна… — Я виновато развел руками: что поделаешь! Доведись до меня, и мне бы не доставило удовольствия слышать про себя: «Это ведь нечестно, нас обманули!..»

— Это точный текст? — спросила Кира Серафимовна.

Да, конечно. Я старался передать даже интонации. Во всяком случае, с рассказа дежурного по городу.

— Хорошо, — сказала Кира Серафимовна. — Я подумаю.

Я поблагодарил, откланялся…

— А я, кажется, вас помню. Вы у меня делали доклад по истории Древнего Рима.

Я смутился: неужели помнит? Двадцать лет…

А Галочка ждала меня в прокуратуре. Когда я зашел в следовательскую, она сидела за моим столом и что-то читала. Подняла голову, увидела, что это я… Забыл уж, что у нее может быть такое выражение: растерянно-счастливое.

— Валя, — сказала она, улыбаясь смущенно. — Это ведь я писала. Мои протоколы. И ты все хранишь? Я открыла стол… Это ведь мой стол?

— Твой, — справился я наконец с волнением.

— И стол даже мой… Валя, и ты все хранишь? Ты все эти годы обо мне помнил? Странно. Никак не ожидала…

Она еще что-то говорила, какую-то чепуху. Я старался на нее не глядеть. Я боялся на нее глянуть. Боялся, что не выдержу. Вот-вот откажут у меня всякие тормоза. Шесть лет и шесть месяцев… Сколько ж это дней? И ночей… Эксиква парте аэстатис… Когда-то, когда мы в этой комнате оставались вдвоем, без коллег, я подходил к ней, наклонялся, и она меня быстро… Как птичка клевала. А потом трепала рукой затылок: «Какой колючий, какой сердитый…» А сейчас у меня на ногах словно пудовые гири. Только два шага. Нет, три. А она тоже молчит. Смотрит, наверное, и недоумевает: обалдел, что ли? Всего три шага… Она же сегодня утром… Такая теплая, такая мягкая ладошка. И ландышами пахнет… А у меня голос перехватило. Как сейчас. «Я сама…»

— Краскова дала новые показания, — услышал я. И мир перевернулся. Встал на место. Догадалась, что со мной творится? Столько сарказма в голосе! — Теперь она утверждает, что пистолет унесла домой. Чтобы потом, когда поедет в Город, продать на рынке. Очень нуждалась в деньгах.

Я все-таки сделал эти три шага. Нет, два. А на третьем шаге очнулся: продать на рынке? Что за чертовщина?

— Вот, прочти, — сказала Галочка, протягивая мне протокол допроса.

Я взял. Я только мельком глянул на нее, на Галочку… Такая сияющая, такая раззолоченная! А в Верхней Губе она вицмундир не носила.