Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Но Тимчуку я объяснил все это короче и проще:

— А разве справедливым было исключение старшего Кружкова? А разве, Борис Степанович, было справедливым решение Ткачевой выставить лучшего стрелка школы под чужой фамилией?

— А! — крякнул Тимчук. — Мозги свихнешь тут с вашей справедливостью. Разбирайтесь дома — что там у вас за такая сложная справедливость… Поехали за пистолетом, если он еще там.

— Там, — уверенно сказал Мишка. — Я смотрел сегодня.

— Сегодня, сегодня… Тут ваша Людмила Олеговна на минуту отвернулась, а ты уже его цап — и за пазуху, — пробурчал Тимчук, одеваясь. — Знаю я вашего брата: сначала натворите, а потом уж думаете.

Но пистолет был на месте. Впрочем, какое ему там место!

— Вон, — сказал Мишка. — Тряпка торчит. Видите?

Мы с Тимчуком задрали головы и стали смотреть, где же там, наверху, под потолком спортзала, торчит тряпка.

— Тряпка, тряпка, — опять заворчал Тимчук. — Тряпка-то хоть масляная?

— Масляная, — подтвердил Мишка. — Я сейчас.

Но Сашка отстранил друга в сторону, быстро сел на пол, снял ботинки, потом туда же, на ботинки, сбросил свой серый пиджачок и, быстро перебирая руками и ногами, полез по шведской стенке наверх. Вдруг, вырвав у меня невольный вскрик, по самой верхней перекладине, держась за нее одними руками, перебросился на сетку, ограждавшую стекла окон от мячей волейболистов, подтянулся к карнизу и вытащил из-за него серую тряпку. Потом, запустив за карниз еще раз руку, извлек за длинный ствол уже и сам пистолет.

— Кидай! — крикнул Мишка.

— Я те кину! — пригрозил Тимчук. — А ну, лезь сам наверх — возьми у него!

Через минуту у меня на ладони лежал черный тяжелый, с вычурной рукояткой пистолет. Я достал из кармана книжку, нашел номер, который сообщили Тимчуку в ДОСААФе, сверил с выбитым на казеннике… Тот.

— Эх вы, партизаны, — вздохнул Тимчук. — Кто вас научил стрелять-то?

— Сами, — с гордостью ответил Мишка. — Я расспросил у Вовки, как он заряжается.

— Значит, Вовка все же знал, что пистолет у вас?

— Не-е…

И Сашка тоже отрицательно покачал головой: нет.

— А мать ревет? — обратил свой толстый палец, словно ствол пистолета, Тимчук на Мишку.

— Ревет, — понурился Мишка.

— Из-за вас, дураков, и ревет, — пробурчал Тимчук. — Поехали за твоим Вовкой.

Я в недоумении уставился на Тимчука: что за новости? Тимчук покосился на меня, откашлялся… Вид у него был слегка виноватый.

— Ты ж мне сам и подсказал, где он скрывается, — неохотно объяснил он.

— Я? Когда, Борис Степанович?

У меня, очевидно, была такая физиономия, что Тимчук расхохотался:

— Так ты ж мне сказал, что Краскова несет всякую чушь, трижды меняет показания, берет всю вину на себя… На рынке решила продавать пистолет? Охо-хо-хо! Это ж надо придумать… На рынке, а?

И я, зараженный его весельем, невольно рассмеялся: действительно, придумать такую белиберду… Неужели Галочка поверила? У нее был такой вид… И у меня вдруг заныло сердце: Галочка, Галочка… Я представил ее в кресле — одинокую, озябшую, ждущую… А времени уже полдевятого.

— Зачем Красковой так изворачиваться? А? — продолжал между тем Тимчук. — Это ж надо совсем потерять голову, чтоб так завраться.

— Да, да, — подтвердил я машинально, думая совсем о другом — о Галочке, о снегопаде, который уже утихал, о Сашке, который сидел рядом со мной… Ни слова больше не проронил, холодом веяло от моего Сашки. Такая отчужденность… Эх, Сашка, Сашка! Мишка, значит, сообщил, что пари выиграно… Пари! Помню, однажды Сашка проиграл мне партию в шахматы. Но решил, что несправедливо, что я где-то смухлевал. Месяц со мной не разговаривал! Вот ведь какой…

А Тимчук продолжал разглагольствовать: теперь, когда пистолет был у него в сумке, на него вдруг напала такая говорливость!

— Краскову я решил не пугать. Ее эта следователь из области и без нас запугала до смерти. А раз путает показания, значит, есть причина — никуда она от меня не уйдет. Верно? Это дело второе. Главное, вот ты в чем прав, Валентин Александрович: ихняя директриса. Вот кто путал нам с тобой все карты. Но ты ей выложил… Охо-хо! Выложил… На всю жизнь теперь запомнит. А жаловаться не будет — не беспокойся. Этот моментик я утрясу. М-да… А начальству-то надо доложить! — вдруг спохватился он, поднял трубку рации и нетерпеливо запищал кнопкой вызова.

— Алло! Тимчук. Соедините-ка меня с прокурором… Дома, полагаю… Как это нет телефона? Ну, то-то… И — через паузу, во время которой он успел напомнить шоферу, что заставит-таки жениться его в принудительном порядке: — Андрей Всеволодович? Добрый вечер, здравия желаю. Докладывает майор Тимчук. Пистолет школьники вернули. Что? Никак нет: Владимир Кружков к происшествию не имеет никакого отношения. Это дело рук младшеклассников… Ага, оба у меня в машине. И Зайцев, естественно… Да это он и распутал всю историю — я, что ли? Я только присутствовал… Ага, — повеселевшим голосом подтвердил Тимчук. — Вас понял: санкцию на арест будем считать аннулированной. Передам. Спокойной ночи.

Положил трубку, обернулся ко мне и сказал:

— Тебе приказано завтра отдыхать до обеда. Отсыпайся! — подмигнул он мне.

Отсыпайся… Двадцать восемь минут десятого. Неужели уедет? Сколько раз я провожал ее, и каждый раз после проводов вокзал казался мне пустой мусорной корзинкой… «Валька, Валька, какой ты дурачок! Неужели ты до сих пор ничего не понял? Шесть лет и шесть месяцев? Нет, Валька: шесть лет, четыре месяца и четырнадцать дней…» — «Ты опять пишешь в тетрадях: «День без Вальки», «Второй день без Вальки…» — «Я ведь сейчас не пишу конспект». — «А где пишешь?» — «Помню…»

— Приехали, товарищ майор, — сказал шофер.

— Ага, — живо откликнулся Тимчук. Обернулся назад, ко мне, и погрозил пальцем мальчишкам: — Сидеть и не пикать! — И мне: — Пошли, Валентин Александрович, нас, я думаю, уже ждут.

Я выбрался