Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Дом с мезонином в Сивцевом Вражке, Музей Герцена… там я создал Гуманитарную студию для юношества. Просвещал. Читал лекции. Был соведущим (вместе с Татьяной Земсковой) телепередачи «Книжный двор». Помню, в день ГКЧП ее дали в эфир – вместе с «Лебединым озером»…

Мои статьи («Литературная газета») о драматических событиях в издательстве «Столица», куда меня избрали главным редактором, – «Как я был большим человеком», «Как я стал свободным гуманитарием», «Манифест свободного гуманитария» – это тоже своего рода проект.

И конечно, мой главный – Институт журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ). Я пришел к главреду Аркадию Удальцову и предложил создать Гуманитарную академию при «ЛГ», а она в этом пятиэтажном здании (ныне снесенном) вполне могла поместиться. Удальцов согласился, но поначалу не дал нам ни одной – даже самой крошечной – комнатки. Только зал для лекций, где он некогда проводил партсобрания и где к тому же Роза Михайловна Баруздина, жена покойного писателя Баруздина, худая, гладко причесанная, чем-то похожая на осу, устраивала свои аукционы всякой старины, выставленной в стеклянных шкафах.

Студенты эту старину рассматривали – как предметы эпохи, вещественные иллюстрации к лекциям. Ректорат же с учебной частью заседали в коридоре. Вернее, даже не заседали, поскольку это предполагает некое сидение, а передвигались походным маршем, отрабатывали строевой шаг. Лишь потом у нас появилась все-таки комнатка – некий закуток, отделенный от зала фанерной перегородкой.

Впрочем, без закутка мы даже были счастливее…

Позднее нас из «ЛГ» вытурили, и мы оказались в Мукомольном техникуме на Бауманской, рядом с театром «Модерн». И для нас это тоже был театр со злодеями-вымогателями и псом Цербером, облаивавшим наших профессоров и гремевшим своей миской громче звонка, возвещавшего перемену.

А мы – вопреки всему – были счастливы…

С 2003 года – мы в Калашном переулке, на задах Домжура, и так до апреля 2022 года.

Но все это проекты академического толка, хотя среди них есть один, уже приближающийся к экзистенциальным проектам Вардвана, – проект на близость Апокалипсиса.

Я исходил из убеждения, что Апокалипсис наступит тогда, когда начнут выбрасывать книги с автографами авторов. Вынос на помойку обычных книг, и даже целых десятитомников и двадцатитомников (собраний сочинений), уже не остановить. Повторяю: великая книжная эпоха завершилась и книги хранят дома лишь отчаянные энтузиасты – вроде меня и Вардвана. Но кто посягнет на книгу, надписанную автором, – тот совершит святотатство.

Неважно, чей это автограф – выпустившего первую книгу ученика или маститого собрата по литературному цеху: любой автограф неприкосновенен.

Поэтому я стал рассылать свои книги друзьям – разумеется, с дарственными надписями – и ждать, кто из них первым выбросит.

Первым оказался мой друг Юрий Вяземский: хотя в книге была целая глава, посвященная ему, он ее даже не раскрыл, не перелистал, не пробежал глазами написанное о нем. И судя по тому, что даже не позвонил мне и не поблагодарил, – скорее всего, выбросил.

Я полагаю – выбросил (книжные шкафы и так набиты до отказа: книги стоят в три ряда, а тут еще Бежин никак не уймется, все пишет и пишет)…

Выбросил (дай бог, чтобы я в этом ошибся) и тем самым приблизил наступление Апокалипсиса. Во всяком случае, литературного. А если даже не выбросил, то все равно выбросил, потому что не позвонил и не поздравил.

Впрочем, у каждого из писателей свои уловки, а вообще культура дарения книг с автографом ныне попрана. Леонид Костюков, к примеру, сдает подаренные книги в букинистический. Так он сдал мой роман «Сад Иосифа»; я не в обиде, но бывает забавно, когда в Сети среди перечня букинистической литературы всплывают следы «преступления» – твой автограф на книге, начинающийся словами «Дорогому Леониду Владимировичу…». Ну и так далее, как авторы обыкновенно надписывают свои книги.

Хитрый Алексей Бархатов с книжными подарками поступает иначе: чтобы не нести домой, старается где-нибудь словно бы невзначай забыть (я сам был тому свидетель). Или на даче сжигает в костре вместе с опавшими листьями.

Сухая бумага горит хорошо…

Испытатель

Между тем в «Шоколаднице» Вардван меланхолично дожевывал свою пиццу. Он не раблезианский обжора и не изысканный гастроном вроде парижских фланеров, жуиров и франтов эпохи Марселя Пруста: к еде, похоже равнодушен, хотя на тарелке ничего не оставляет. Видно, пришлось и поголодать. И пока он постукивает ножом по тарелке, разрезая пиццу с четырьмя сортами расплавленного сыра, я достаю книжечку, чтобы все его устные повествования записать и ничего не пропустить.

У меня уже тогда забрезжил замысел рассказа. Поэтому я книжечку-то и прихватил. И вот она сейчас передо мной, и я с трудом разбираю свои беглые скорописные иероглифы, свои каля-маля…

И чем больше я в них вчитываюсь, тем полнее и отчетливее вырисовывается – кристаллизуется, словно раствор на опущенном в сосуд стержне, – во мне мысль, что мой герой по натуре своей испытатель. Ему бы летчицкий шлем, очки и кислородную маску, но он испытатель не реактивных самолетов, а – самого себя.

Вот нравится ему себя испытывать, виражировать, заходить на мертвую петлю, идти в пике и пролетать под арками мостов на бреющем полете. Чего ради так рисковать?

А просто нравится – и больше ничего.

Отсюда откровенное признание Вардвана о том, как он с детства мечтал быть самым-самым, но при этом понимал, что самым красивым не станет, самым богатым тоже (к этому его, впрочем, никогда и не влекло). Такое тщеславие его не оставляло всю жизнь, может быть, даже и по сию пору не оставляет.

– Бывало, я ставил какие-то дурацкие рекорды. Допустим, на одной работе знакомый фронтовик мне рассказал, как во время войны они прошли вокруг Москвы не то сто три километра, не то сто тринадцать. Шли они больше двух суток. А я и говорю: «Могу за сутки пройти». Поспорили. И я вышел ранним августовским утром в китайских кедах и по бетонке шел, шел семнадцать часов без перерыва, пока у меня эти кеды не развалились. Я прошел восемьдесят три километра. Сейчас оглядываюсь и думаю: ну просто ужас. Жуть. Кошмар.

Или еще одно испытание – несколько иного рода, но тоже безрассудное и безумное. Вардван не ел и не пил шесть с половиной суток. Не ел-то ладно, я и по две недели не ел, а вот не пить… очень рискованно. Но риск – в духе Вардвана, нашего само-испытателя (само-истяателя).

В молодости, когда ему было лет девятнадцать, Вардвана однажды послали в колхоз (от Энергетического института, где он подвизался лаборантом). Так было принято. Интеллигенцию