Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

И там, в колхозе, с местными мужиками у него зашел разговор о том, кто в округе самый сильный. Меряться силою, бахвалиться, богатырствовать в русской деревне заведено – так же как и соревноваться, кто больше выпьет (Захар Воробьев у Бунина одолел ведро).

Мужики помозговали, покумекали и сошлись во мнении, что самый сильный – какой-то там тракторист Коля: он может сто пятьдесят килограммов взять и, надрывая пупок, тащить волоком по земле. Вардван же по молодости прихвастнул: могу, мол, двести! Они в ответ: «Ну ладно, и мы все можем двести».

Дальше Вардван ведет свой рассказ так – ведет по кромке, над самым обрывом:

– Отмахиваются от меня, как от назойливого слепня. А я опять за свое, бес какой-то меня за язык тянет, под руку толкает. Надоел я им в результате хуже горькой редьки. «Ладно, – говорят, – будь по-твоему. Спорим. Вот здесь (мы были на току) – весы, зерно, мешки. Давай!» Насыпают верхом два больших мешка, один – сто килограммов, другой – столько же. От весов дойти до навеса, где и хранится пшеница, – примерно пятьдесят шагов. Завязывают эти два мешка и кладут сначала один мешок мне на плечи, а пшеница, она идеально просто облегает, прямо прилипает. Положили. Говорят: «Сейчас же упадешь!» Я в ответ: «Давай, давай». Вот когда они на хребтину мне взвалили второй мешок поверх первого, я почувствовал, что меня, как гармошку, сплющило, будто по колено в землю вбило. Вздохнуть не могу: ртом хватаю воздух, как выброшенная на берег рыба. Думаю, что делать: сбросить стыдно, а как двинуться с места, не знаю. Я даже мизинцем пошевелить не могу. И тем не менее как-то я мизинцем шевельнул, и другими пальцами, и какой-то сантиметр прошел, два, шажок – и дошел до навеса, выполнил это чудовищное условие. Превозмог себя и выиграл бутылку водки, тем самым оценив свою жизнь в три рубля. Я много думал об этом случае, потому что по всем мыслимым и немыслимым обстоятельствам должен был мгновенно переломиться позвоночник или что-то такое. В чем же объяснение? Я же не богатырь никакой, со штангой никогда не тренировался. И я придумал только одно объяснение: что Господь, видя мою беспросветную тупость, послал четырех ангелов, кои поддерживали мешок за четыре угла. Иначе я не могу объяснить, как мне это удалось сделать и при этом не надорваться. Вот такие тщеславие, гордыня, глупость сопутствовали мне всю жизнь. Но что-то удается осуществлять, не то чтобы вечное, но доброе, разумное и интересное.

Вот оно как: при всей «глупости» – «разумное». И это вовсе не парадокс. Я привел Вардвану слова Битова, не раз мною от Андрея Георгиевича слышанные: «Писатель – тот, кто не умеет писать, но иногда у него что-то получается».

И еще я вспомнил, как, посланный в такой же колхоз – претерпевать унижения, предназначенные для интеллигенции, я корячился с мешком (в нем не было и пятидесяти килограммов), а работавшая со мной молодая баба усмешливо один мешок взяла, как-то ловко и незаметно подвела под него плечо, легко вскинула – так, что он послушно лег ей на спину, и перенесла под навес – такой же, как описал Вардван.

И по осенней тундре соловецкой мы когда-то бродили всю ночь (травка мшистая уже заиндевела), промочили и стерли в кровь ноги, но, конечно, восемьдесят три километра не отмахали – так, около двадцати. Больше только Вардвану под силу, недаром он мой герой.

Приступочка к тайне

Вардван переписывался с Брэдбери и защитил по нему диплом. Сейчас этим никого не удивишь – переписывайся хоть с Салманом Рушди, но тогда это был проект, и довольно смелый, поскольку фантаста у нас лишь начинали переводить и публиковать, но никак не изучать – литературы о нем почти не было. Словом, тема необкатанная и для диплома рискованная, да и материалы нужны, а где их взять?

Предприимчивый герой моего рассказа тогда раздобыл адрес Брэдбери и послал ему свою цидулю. Сам он в английском не рубит (привязалось же словечко Льва Гущина). Во всяком случае, не рубит настолько, чтобы свободно переписываться с Америкой. Наверное, набросал по-русски, а кто-то ему перевел. Письмо послано (вероятно, специально ездил на Главпочтамт).

И вот фантастическая удача, баллада судьбы (по названию одной из книг моего героя): в ответ Вардван получает бандероль с книгами, журналами и различными материалами о фантасте Брэдбери. Можно себе представить, как тот изумился письму из России, Страны восходящего солнца, по уже знакомому нам выражению Вардвана.

Изумился так, словно ему пришлось опасливо вынуть письмо из пасти доставившего его бурого медведя (фамилия президента заставила Америку вновь вспомнить о русских медведях). Медведь угрожающе рявкнул, и фантаст тотчас услужливо собрал вырезки из журналов и газет для ответного послания.

Научным руководителем у Вардвана был Дитмар Эльяшевич Розенталь, пред которым я благоговею и склоняю голову: по ясности мышления и языковому чутью он один из моих кумиров в науке. Вообще у меня три кумира: Алексей Федорович Лосев (античность), Николай Иосифович Конрад (японистика и китаеведение) и Дитмар Эльяшевич Розенталь (русский язык). С Лосевым я встречался (см. мои воспоминания о нем), а вот с Конрадом и Розенталем – не довелось. Поэтому я Вардвану завидую: ему повезло иметь такого руководителя. По мне, так диплом о Розентале получился бы куда интереснее, чем о Брэдбери.

После Розенталя набежали русисты, русички и его великую систему измельчили, изгрызли, исказили, испохабили, и теперь корректоры в издательствах и не помнят, что когда-то по тому или иному случаю говорил Розенталь. Им и невдомек, что два знака препинания могут сходиться вместе, и тогда, будьте любезны, ставить и запятую, и тире.

Какое там! Запятую уберут, влепят одно тире. И – довольны жизнью, зарплатой и своей грамотностью.

Но мой Вардван, похоже, с корректорами не воевал, и к Дитмару Эльяшевичу у него свое отношение – критическое: смелых тем он как научный руководитель побаивался.

– Темы для дипломных работ тогда были примерно такие: «Партийность в печати», «Как писать очерк». Мне это было неинтересно. Я придумал себе другую тему – «Фантастика Рэя Брэдбери», и Дитмар Эльяшевич очень испугался. Говорит: «Зачем вам это нужно?» Но когда узнал, что я написал письмо Брэдбери в Америку и получил от него здоровенную бандероль с журнальными статьями, ему посвященными, с его книжками, он перестал спорить.