Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

постороннему, стыдно. Ведь на сцене только балетная массовка, кордебалет, пусть они не знаменитые, но у каждой есть имя: Елена Бунина, Тамара Негребецкая, Галина Тесёлкина, а прима – Наташа Бессмертнова, премьеры – Владимир Васильев и Михаил Лавровский. Но на мужчин Григорович не кричит. А на женщинах отводит душу: “Кобылы! Бабы! Коровы!”

Таким и отчеканился в моей памяти Юрий Николаевич Григорович. Великий балетмейстер? Наверно. Но человек невеликий. По-моему».

А вот, к примеру, об академике Сахарове – со слов Григория Марковича Цитриняка, известного журналиста, блестящего мастера интервью, бывавшего у него дома: «Он много раз беседовал с Сахаровым. Однажды, когда академик обратился к жене: “Люся, принеси нам, пожалуйста, чай”, спросил: “Андрей Дмитриевич, а почему вы называете Елену Георгиевну Люсей?”, на что получил замечательный ответ: “Григорий Маркович, позвольте мне называть мою жену так, как мне хочется”».

И все – тут ни слова не добавить. Теперь в разговорах с Вардваном, когда я кого-то ругаю, а он защищает и выгораживает, я всегда повторяю: позволь мне называть такого-то и такого-то (мне не слишком симпатичного) так, как мне хочется.

А вот о Битове, для кого-то убедительное, для меня же несколько спорное: «Из многих должностей, званий Андрея Георгиевича меня лично впрямую касалась одна: мы оба состояли в русском ПЕН-центре, он – президент (с 1991-го), я – рядовой член (2009–2017); вышел из-за несогласия с услужливостью руководства нашего ПЕНа перед властью, несоблюдением самого главного, зачем основали ПЕН: защиты свободы писателя и права его писать свободно. На последнем собрании (отчетно-перевыборном), где я был, я вышел и спросил:

– Андрей Георгиевич, вы старый, больной человек. Почему вы так упорно цепляетесь за президентство?

Он встал, указал на свое кресло:

– Прошу, садитесь на мое место.

– У меня нет ни ума, ни способностей руководить. Но есть достойные люди, чтобы сменить вас: моложе, крепче, смелее.

Битова снова переизбрали. Не удивлюсь, если посмертно изберут почетным и пожизненным. А прозаик он был хороший и таким, к счастью, останется навсегда».

Во-первых, не совсем вежливо говорить человеку в лицо, что он старый и тем более больной. А во-вторых, все было не совсем так, как описывает Вардван. Тут мой герой чего-то недоговаривает. Я знаю эту историю и от самого Битова, и со слов моего друга Бориса Евсеева. К руководству в ПЕНе рвалась экстремистски настроенная публика. Есть такое словцо из уголовного лексикона – заточка. Вот и публика эта стремилась заточить ПЕН на всякие выходки, выпады, крикливые провокации против власти. Лишь бы эту власть свалить. Защита свободы и прав писателя тут никого не интересовала. Если уж на то пошло, с этой задачей гораздо лучше справлялся тот же самый Битов. Он не цеплялся за кресло. Но стремился удержать ПЕН от того, чтобы он и впрямь стал ПНЕМ, как с ироничной любезностью называет его тот же Микушевич.

Вардван то ли этого не знал, то ли «достойные, молодые, смелые, крепкие» затянули его в свои ряды. Вардван и в этом остается самим собой. Он совестливее, наивнее, чище, принципиальнее всех «смелых и крепких». Во всяком случае, я ему верю, хотя программы у нас разные. Но если «суббота для человека, а не человек для субботы», то он, человек, важнее не только субботы, но и любой программы.

Две ерунды

Конечно, я заглянул в заметку на букву «П» – о Путине. Раз Вардван о нем пишет, получается, что он с ним тоже встречался и, как говорится, на дружеской ноге. Но встречался, конечно, не в тайге – не на рыбалке и охоте (Путин, похоже, и не охотник): туда Вардвана бы и близко не подпустили. Нет, он задавал вопросы по горячке (журналистский жаргон) – горячей линии. Книга «ИмЯнной указатель» тогда писалась, а сам он прорвался в число участников (избранных), чтобы помочь племяннице из Уфы. Ей перестали платить пенсию по инвалидности… «Путин (в прямом эфире) был возмущен, потребовал от властей Башкирии разобраться с таким безобразием. Буквально на следующий день Диане вернули пенсию».

И вот книга написана; издана им на собственные деньги (наверное, нашлись и меценаты: Роза Озера Ван обладает удивительным умением их выискивать, выкликать из тьмы неизвестности, увлекать и привлекать).

О Путине в ней сказано, что обычно говорят в горячке, но на этот раз не по горячей линии, а от разгоряченного воображения. «Для кого-то он все: “Есть Путин – есть Россия!” Для меня он – новый фюрер».

Ну, это как-то даже и неумно. И немного смешно. Почему-то представляется Вячеслав Тихонов (Штирлиц) в эсесовской форме, единственный истинный национал-социалист на весь фильм, как сказал о нем мой друг Владимир Микушевич.

Неумно, смешно или, иными словами, ерунда – та самая, которую Вардван приписывает Владимиру Личутину, прозаику с Севера, недавно выпустившему (на пожертвования меценатов) свое собрание сочинений: в этом смысле он Вардвана общелкал, обогнал, обскакал: «Не знаю, пишет ли он быстро, медленно, но говорит торопливо. И часто ерунду несет про Русь, про русское (это национальное самодовольство и Василия Белова как писателя параличом разбило, хотя “Привычное дело” остается дивной по таланту повестью). Язык Личутина куда разумнее и интереснее, чем ум».

Вот и вышло две ерунды, как в одном китайском стихотворении (перевод мой):

Старушка живет на восток от лачуги моей.

Три года назад у нее поприбавилось благ.

Недавно была и меня самого-то бедней,

А ныне она потешается: ты, мол, бедняк.

Все судит меня, что совсем я лишился лица.

Ее барышам я такой же упрямый судья.

Один над другим потешаемся мы без конца:

Она – на востоке, а рядом – чуть западней – я.

Свою заметку о Личутине Вардван заканчивает словами: «В 2007-м я неожиданно встретил Личутина в вагоне метро, поздоровался; он почему-то испугался, уж точно не обрадовался. Две остановки вместе молча проехали, мне раньше было выходить. Шел и думал про Личутина… Чего он испугался? Я ведь просто хотел сказать ему спасибо».

А испугался он как раз той самой ерунды – чего-то вроде: Путин – новый фюрер. Он же вовсе не фюрер, а наш русский государственный деятель со своими исканиями, прозрениями, заблуждениями и ошибками, достоинствами и недостатками. Их-то и надо сопоставлять и анализировать, вникая в характер эпохи, соотношение политических сил и прочее, прочее, а не уподобляться дворовой ребятне, для которой каждый, у кого кепка козырьком вперед (а не назад), – либо беляк, либо фашист.

Побывал я у Вардвана дома – в