Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

однокомнатной квартире на улице Марины Расковой, неподалеку от метро «Динамо», знаменитого стадиона и швейной фабрики «Вымпел». На этой станции метро я не был много лет, а тут пришлось, и вот снова увидел ее, до боли и сладкого удушья (горло перехватило) знакомую мне по детству: особенно белые гипсовые спортсмены в медальонах и сквозная подсветка мрамора в нишах – поверху и откуда-то изнутри, словно свет иллюминаторов батискафа, таинственно пронизывающий морскую глубину. Мне, пятилетнему, казалось, что дальше этой станции уже ничего нет, земное пространство обрывается в бездну, кишащую чудовищами.

На швейной фабрике «Вымпел» работала моя мама – не швеей, а начальником цеха. Меня она по утрам возила с собой и сдавала в фабричный детский сад – сдавала как штучный, упакованный, обвязанный крест-накрест шерстяными платками товар, сонного, еще не пробудившегося от сладостной дремы, спавшего на ходу.

В саду у меня был свой шкафчик, а в нем – сатиновый халатик, который я надевал, чтобы не загваздать свою одежду: ее тогда берегли. Помню большие кубики со сквозными круглыми дырами (чтобы насаживать на штыри). Дома каждый из нас играл в маленькие кубики, а все вместе (младшая группа!) мы играли в большие, символ коллективизма. Кормили нас супами, котлетами и сладкими кашами с озерцом варенья посередине – только облизывай ложку.

Я рассказываю об этом, чтобы показать (наглядно продемонстрировать), что у меня было благополучное детство – в отличие от Вардвана, неблагополучного ребенка. Вардван родился в Уфе, куда эвакуировали семью, и о своем шкафчике, халатике, больших коллективных кубиках, супах и кашах даже и не мечтал.

– Уже когда я вырос, мать мне рассказывала, что нас поселили в семью железнодорожных ревизоров. Они жили вдвоем, жена и муж, у них была большая комната, а у нас какая-то каморка, но и из этой каморки они нас с радостью бы выселили, если бы не советская власть. Ревизоры по очереди ездили в рейсы. А однажды так случилось, что они закрыли свою комнату на висячий замок и укатили оба. Видно, кто-то заболел из других ревизоров. На этот замок мы поглядывали с недобрым чувством. Нам ли не знать, что у наших хозяев все было, потому как люди, чтобы куда-то уехать, отдавали все: хоть золото, хоть еду. И они этим пользовались – нажирались и напивались. Мы же в это время голодали… И вот мать воспользовалась тем, что хозяев долго не было, и открыла каким-то гвоздем замок. Вхожу, говорит, как в пещеру Али-Бабы – столько там продовольствия и всякой жратвы. Навалом! Висят окорока, но целиком ведь его не украдешь, а если отрежешь кусочек, сразу будет видно. Там и колбасы, и бочка топленого масла. Мать растерялась. Говорит, не знаю, как что-нибудь незаметно украсть, и тут увидела мешок с картошкой.

Вардван мне долго рассказывал, что мешок этот был завязан на множество узлов, с разных сторон, причем вымоченной веревкой, которая, высыхая, становилась как каменная. Мать, развязывая проклятую веревку, обломала все ногти. К тому же картошка была посыпана изодранной в клочья газетой: возьмешь одну картофелину, и сразу провалится вниз обрывок газеты.

– Когда мать мне это рассказала, я подумал: вот вырасту, приеду в Уфу, найду этих людей и убью их, а заодно изведу всю мордву и татар, кои нас тогда окружали. Но ревизоры умерли до того, как я повзрослел. А насчет мордвы мать мне сказала, что благодаря им мы и выжили и свои первые слова я, наполовину армянин, наполовину русский, произнес по-мордовски.

У Вардвана дома нет ни шкафов, ни буфетов, ни вольтеровского кресла – одни книги по стенам, и тоже не в шкафах, а в книжных полках, поставленных одна на другую: тронь – и обрушатся, сойдут со всеми книгами, как горная лавина. Есть еще письменный стол, самый обычный и простенький, без резьбы и суконных врезов, а над столом – фотографии близких ему людей. Пишет же он не за этим столом, а за обеденным, на кухоньке, где и повернуться-то негде, но в тесноте ему почему-то уютнее.

В прихожей – зеркало, оставшееся еще со времен Маргариты, умершей внезапно, здесь же, на кухоньке. Позвала: «Вардванушка, что-то мне плохо. Разотри мне ногу» – и умерла. Тромб закупорил вены.

Я спросил Вардвана, что у него дома особенного, необычного. Он показал мне комиссарскую кожанку двадцатых годов и щепочку от Ноева ковчега. Кожанка, ручаюсь, настоящая, а насчет ковчега Вардван, великий выдумщик, понятно, слукавил, хотя, может быть (я допускаю), эта щепочка и впрямь была послана ему как зачинателю альманаха «Ной»: вот два Ноя и сошлись в этой щепочке.

И еще одна забавная, не без привкуса некоей пикантности деталь. Вардван, бесстрашный оппозиционер и противник существующей власти, трогательно робеет и страшится власти домоуправленческой. Он чуть было не отказался от нашей встречи из-за того, что эта грозная и кровожадная власть – посредством вывешенного у подъезда объявления – велела оставаться дома, поскольку на этот день была назначена проверка газовых труб или чего-то в этом роде.

Хрипеть, царапая край матраса

Напоследок я попросил Вардвана, раз он такой разгадчик вещих снов, истолковать мой сон. Сон очень странный. Но не настолько, чтобы память не смогла его удержать, как она не удерживает явную бессмыслицу и фантасмагорию, мгновенно улетучивающуюся при пробуждении, а, наоборот, во многом соответствующий трезвой логике дня, ясный и отчетливый.

Мне приснился Сталин, чей облик вполне соответствовал его портретным изображениям: песочного цвета френч с накладными карманами, маршальские погоны и фуражка, густые, гладко зачесанные назад волосы, брови с легким надломом и усы.

Таким я еще ребенком запомнил Сталина по стенной мозаике в метро «Арбатская», наверху, перед шахтой спускающегося вниз эскалатора с матовыми круглыми лампами. Ах, и хорош же был на нем Сталин! Настоящий официальный, вождистский (сталинское словцо), преисполненный оптимизма и веры в будущее портрет (его потом замазали – осталась только рамка)!..

Но во сне эта реальность, разумеется, и несколько искажена. Вся странность в том, что мне снится, будто я ношу вождя на руках – больного, увечного, парализованного. Он сидит ко мне лицом, обхватив меня руками за плечи и стиснув коленями мои бока, как дети сидят, забравшись на руки к родителям. Что это все означает?

Вардван разгадать мой сон не смог. Он ему даже показался жутковатым, поскольку Сталин для Вардвана – тиран, злодей, убийца и носить его на руках – занятие явно сомнительное. Наверное, Вардван мог бы сказать, что Сталина разбил паралич в наказание за его злодеяния, но