В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

как у русалки, волосами — в совершенстве владела пятью немецкими словами: дер тыш, ди лямпе, ауфидерзейн и кляйне киндер. За год обучения она успешно передавала свои высокооплачиваемые знания малолетним ученикам. То я оказывалась в «группе ритмики» при клубе медработников, то в «балетной группе» при домоуправлении.

Все эти культурные начинания, однако, кончались одним и тем же. Недели через две я снова носилась по дворам и переулкам с компанией малоцивилизованных сверстников, упиваясь возвращенной свободой, висла на заборах, лазила по крышам и чердакам.

— И это — дочь врачей! — с торжественной укоризной в голосе восклицала мама, очень гордившаяся своим дипломом врача и вовсе не желающая понять, чем горжусь я.

Впрочем, на этот раз честолюбивым планам моих родителей не дано было осуществиться. Началась война, и мы с мамой и сестренкой оказались эвакуированными в далекое заволжское село Плеханы. В том же самом году отец ушел на фронт и через несколько месяцев погиб под Смоленском.

Когда через два года мы вернулись в родной город, в нем все неузнаваемо изменилось. В нашей сделавшейся вдруг тесной квартире нас с сестрой не узнали соседки: так мы выросли. Мы же не узнавали их: так они постарели. Странно постаревшей, уменьшившейся в размерах оказалась и наша комната. Жался в углу узкий выцветший диванчик, на котором я всегда спала, заметно осел вниз буфет-горка, слинял и оплешивел яркий когда-то коврик на стене над детской кроваткой. И только пианино осталось прежним. В надменном одиночестве высилось оно посреди комнаты, сверкало, точно его только что обильно смазали сливочным маслом.

Мать посмотрела на пианино и заплакала.

— Отец, — сказала она, — хотел, чтобы дети учились музыке. Это было его заветное желание…

Учительницу музыки нашли мне довольно скоро. Одна из наших соседок знала женщину, дочь которой ходила на уроки музыки в Скатертный переулок и, представьте себе, выучилась играть. Услышав это, мама тут же полезла в шкаф и вытащила оттуда гигантских размеров портфель, черный, с двумя блестящими застежками.

— В нем ты будешь носить ноты, — объявила она. — Только, пожалуйста, обращайся с ним аккуратно. Это очень дорогой портфель, из настоящей кожи. Сослуживцы подарили его отцу в день рождения…

Мою учительницу музыки, проживающую в Скатертном переулке, звали Надеждой Николаевной. Это была высокая бледная женщина с остриженными «под мальчика» седыми волосами, с прямым тонким носом и блекло-голубыми, почти бесцветными глазами, заглядывать в которые было почему-то страшно. Ее бескровные губы прочерчивали на лице прямую жесткую линию, и за все время нашего знакомства мне не удалось ни разу увидеть, как она улыбается.

Без намека на улыбку Надежда Николаевна прослушала песенку, которую я сама подобрала и разучила. Но скорее всего улыбаться здесь не было причины. Когда я кончила, она хмуро спросила, знаю ли я ноты. Я отвечала, что про ноты нам объясняли в школе и что я сама играть по нотам уже пробовала. Проверив мои знания, Надежда Николаевна, не вставая со стула, протянула длинную руку к этажерке и вытащила оттуда ноты. Это оказались «Первые шаги» композитора Майкапара. Она раскрыла тетрадь и крестиком отметила этюд, который я должна была разобрать самостоятельно к первому уроку. Я уложила ноты в свой необъятный портфель, защелкнула замки и отправилась домой, вовсе не подозревая еще того, как круто с этого дня жизнь моя изменится к худшему.

Через три дня, усевшись на высокий табурет перед хищно оскалившейся клавиатурой, я начала играть этюд Майкапара. Но не успела я еще покончить с первой нотной линейкой, как над ухом моим раздался вдруг сдавленный крик. Отпихнув меня плечом, Надежда Николаевна бурно, стремительно проиграла весь этюд сама. При этом моя учительница отбивала ритм ногой и энергично встряхивала головой с разлетающимися во все стороны белыми волосами.

— Поняла? — свирепо спросила она, уставив в меня свои светлые страшноватые глаза.

Понятно мне было только одно: я играла из рук вон плохо, она же очень хорошо.

Я покорно кивнула.

— Тогда играй! — приказала Надежда Николаевна и отъехала со своим стулом в сторону.

Сильно робея, я принялась за злосчастный этюд во второй раз. Однако и теперь добраться до конца его мне не удалось. Я не добралась еще и до половины как услышала над своей головой уже знакомый мне полный ярости крик. После чего повторилась та же самая сцена: ладони мои были сброшены с клавиш и в бешеном темпе она проиграла этюд сама. Взяв последнюю ноту, Надежда Николаевна откинулась бессильно на спинку стула и закрыла глаза. Лицо ее казалось мертвенно-бледным.

— Играй! — проговорила она наконец хриплым шепотом.

Охваченная тоской и страхом, не осмеливаясь отказаться, я начала играть. Но теперь уже пальцы совершенно не слушались меня, они деревенели, едва сгибались и попадали совсем не туда, куда нужно было. И тогда случилось самое страшное. Моя учительница вдруг издала глухой вопль, заколотила об пол ногами, затрясла головой, так что дыбом встали ее короткие седые волосы.

Сжавшись в комок от ужаса, я замерла на своем табурете, не зная, что делать. Никогда никто из взрослых при мне не вел себя так. Но, с другой стороны, никому из этих взрослых не доводилось слышать, как я исполняю этюд Майкапара. Может быть, и на них моя игра подействовала бы точно так же.

— Хорошо, — сказала вдруг Надежда Николаевна, выпрямившись на стуле и убрав со лба растрепавшиеся волосы, — дома ты повторишь все с самого начала. Через три дня на следующем уроке мы еще поупражняемся.

Голос ее был почти спокоен, хотя и звучал чуть хрипловато.

Не чуя под собой ног, я скатилась по крутой лестнице вниз, преодолев сопротивление тяжелой двери, вылетела в Скатертный переулок. Ясный день стоял над городом, летели в небе самолеты и голуби, сияли на солнце окна, кричали во дворах дети. Жизнь продолжалась, и этой жизни мне было отпущено целых три дня…

Мой путь на уроки музыки пролегал по приарбатским переулкам. Я выходила из дома на Малом Каковинском, шла по Дурновскому, который позже стал называться Композиторской улицей, и попадала на Собачью площадку. Отсюда я сворачивала в Трубниковский, где в древности селились царские трубочисты, в самом конце его пересекала красивую улицу Воровского и тогда уже попадала в Скатертный переулок.

Волоча по самой земле огромный портфель, который был бы вполне уместен в руках солидного совслужащего, а в моих — вызывал неизменно добродушные усмешки прохожих, шагала я дорогой, которая запомнилась мне во всех деталях и подробностях на всю жизнь. Дома с их пестрыми окнами, наличниками, фронтонами, подъездами, цвет штукатурки и ее изъяны, ограды высокие и низкие,