В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

глухие и такие, сквозь которые можно было заглянуть в чужой двор. Старушки в белых панамах, хмурые дворники, ничейные собаки, отважно перебегающие улицу, люди в холщовых фартуках, выкатывающие из подворотни пустую бочку, мальчишки, что катаются на распахнутых железных воротах, пьяный, распевающий свою задумчивую песню на пороге магазина «Бакалея»…

Только потому так отчетливо резко вижу я все, что встречалось у меня на дороге, что сама эта дорога вела в черную дыру без дна. Каждый раз, отправляясь на уроки музыки, я чувствовала себя смертником, которого везут по городу к месту его казни. В последний раз жадно и цепко вглядывается он во все, что наполняет этот прекрасный веселый мир, тщетно пытаясь побыть в нем подольше. Всеми имеющимися у меня средствами пыталась я задержаться на улицах как можно дольше, помогая себе руками, которые хватаются непроизвольно за прутья заборов и ручки дверей, теплые еще от прикосновения чьих-то пальцев, глазами — всматриваясь, разглядывая, слухом и обонянием — ловя плывущие в воздухе звуки и запахи…

…От перекрестка летит ко мне через площадь восхитительный, ни с чем не сравнимый запах керосина. Я вижу издали эту лавочку, ее железные настежь распахнутые двери, темный провал входа. Пещера, где Аладдин нашел свои сокровища. Я не раз была в этой лавочке и знаю, что она и в самом деле набита неоценимо прекрасными вещами. Желтая толстая струя выливается из крана, едва прикоснется к нему рука керосинщика — тоже желтая, блестящая, с темными ногтями. Струя глухо застучит о дно подставленного жестяного бидона, который потом затыкается круглой пробкой, обернутой уже пропитавшейся керосином бумагой. А рядом лежат на прилавке ощетинившиеся щетки, огромные замки, крючки и другие совсем уже непонятные металлические вещи, которые тоже смазаны чем-то блестящим и вязким и сияют в полутьме лавки-пещеры.

С трудом тронувшись с места, я шагаю дальше, чтобы рассмотреть в окне следующего дома совсем иную картину. Мне виден стол, накрытый вязаной, в крупных дырах скатертью и на ней белый кофейник с черной ручкой, очки и книга, в которую вместо закладки всунули конверт с каким-то адресом.

В другом окне я замечаю сидящую на подоконнике под веткой цветущей фуксии серую кошку.

— Кис-кис, — зову я ее, остановившись.

Кошка глядит на меня из-за стекла недоверчиво, шевелит большой головой, открывает розовую пасть, полную острых зубов, и беззвучно мяукает.

Из ворот соседнего дома в переулок вдруг вылетает самокат. Рыжий, как морковка, мальчишка несется по тротуару мне навстречу, презрительно косится на мой портфель, грохоча, проносится мимо. Как я завидую ему — счастливому, свободному, несущемуся словно ветер неизвестно куда. Как хотелось бы и мне нестись с разгоряченным, вспотевшим лицом по улице и усмехаться при виде тех, что плетутся, согнувшись под тяжестью идиотских портфелей-сундуков.

Все тяжелее и тяжелее делается портфель в моей руке, темнеют и холодеют улицы вокруг. Потому что впереди, совсем уже близко, лежит выгнутый, словно тетива лука, Скатертный переулок и в нем — угрюмый темно-серый дом с единственным парадным.

В дверях этого парадного кто-то приладил необыкновенно тугую пружину. Чтобы открыть дверь, мне приходилось вцепляться в нее обеими руками, одновременно зажимая в них портфель. Когда дверь приоткрывалась, я придерживала ее ногой, а потом прыгала через порог. И сейчас же за моей спиной она захлопывалась с артиллерийским грохотом. Эхо несло грохот к верхним этажам, дребезжали стекла на лестничных площадках, столбом поднималась пыль. Потом наступала тишина, нарушаемая лишь стуком моего сердца, и я начинала подниматься по лестнице.

И как ни медленно я двигалась по ней, однако очень скоро оказывалась в темноватой комнате с высокими потолками один на один с бледнолицей и бледноглазой женщиной.

Впрочем, иногда случалось, что в комнате нас оказывалось трое. Однажды я застала у Надежды Николаевны другую девочку. Девочка, одетая в матроску, сидела у дверей на стуле с продырявленным сиденьем и тихо плакала. Завидев меня, она поспешно вскочила, кинула через плечо длинную свою косу, подхватила с пола папку с нотами и, невнятно попрощавшись с учительницей, выскочила за дверь.

В другой раз я столкнулась на площадке у самых дверей квартиры с другой девочкой — черноглазой толстушкой в берете, сдвинутом на одно ухо. Глаза этой девочки тоже подозрительно блестели, а нос казался немного распухшим. Встретившись, мы обменялись с ней быстрыми сочувственными взглядами. Но она уже была на свободе, ей было лучше, чем мне.

Надо сказать, что сама я на уроках музыки никогда не плакала. Заплакать перед ней мне не позволяла гордость. Но, наверное, было бы лучше, если бы я плакала. От ее пронзительных криков я мгновенно цепенела, тупела и переставала что-либо соображать. На меня в такие минуты накатывало что-то вроде столбняка, и я превращалась в полную идиотку, не способную понять самые простые вещи. Тогда Надежда Николаевна хватала мою руку и больно тыкала мои пальцы в нужную клавишу, и мелко топотала, и прерывисто дышала.

— Для чего тебе музыка? — спрашивала она, когда немного успокаивалась. — Зачем она тебе понадобилась?

И я, не раскрывая рта, соглашаюсь: «Ни за чем».

— Лучше бы твои родители послали тебя учить языки!

«И языки мне ни за чем, — про себя возражала я. — Тем более, что один язык я уже выучила».

Потупясь, я гляжу в пол и вспоминаю: дер тыш, ди лямпа, ауфидерзейн.

— Играй! — приказывает она в ответ на мои безмолвные реплики и отворачивается к окну. Наверное, для того, чтобы не видеть, как я играю.

И я снова сую в клавиши пальцы, потерявшие уже всякую чувствительность, и понимаю вдруг, что силы мои на исходе и сейчас я не выдержу, сейчас произойдет что-нибудь совсем уже невозможное. Но каждый раз не выдерживает все-таки она.

— Довольно! Хватит! — яростно кричит Надежда Николаевна и, сделав над собой усилие, понижает голос: — На сегодня хватит…

Неприлично быстро я запихиваю в портфель ноты, спотыкаясь о потертый коврик, вылетаю вон из квартиры.

Отупение, овладевавшее мной на уроках музыки, страх перед Надеждой Николаевной мешали мне как следует рассмотреть комнату, где она жила. Я успевала лишь заметить, что в комнате этой царил странный, как будто навеки застывший беспорядок. Все вещи в ней были сдвинуты со своих мест и в таком положении оставлены надолго. Возле книжного шкафа с вечно полуоткрытой дверцей лежала на полу небрежно сложенная стопка книг. Она никогда не убиралась отсюда, не исчезала, только все заметнее и заметнее становился на ней серый налет пыли. Такой же слой пыли покрывал и голубую фарфоровую вазочку с высохшим давно букетиком цветов, которая стояла на низком мраморном столике у окна. От горлышка вазочки