В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

губами. Лоб, увеличенный лысиной, казался огромным. — Чем могу служить? — спросил Кузьмичев. Тон его между тем не выражал готовности служить кому бы то ни было.

— Видите ли, — осторожно начал я. — Дело в том, что мы разыскиваем автора одного литературного произведения. Скорее всего им был человек, который много лет тому назад воспользовался вашим именем…

— И адресом, — напомнил Андрей.

— Да, и вашим адресом тоже. В общем, кто-то послал рукопись одного рассказа известному писателю…

— Но все это произошло давно, — перебил меня Андрей, — еще в тридцать девятом году.

Человек, сидевший против нас, не произнес ни звука. Лицо его казалось непроницаемым. Маленькие светлые глазки внимательно поочередно разглядывали меня, потом Андрея. Не выдержав молчанья, повисшего в комнате, я расстегнул портфель, вытащил рукопись и положил ее на стол перед ним. Не притронувшись к ней, он опять колюче глянул на меня и вдруг спросил:

— Где вы это взяли?

Я вздрогнул. Что-то в его голосе поразило меня. Кроме того, человек, не имеющий отношения к рассказу, должен был задать какой-то другой вопрос. Например, такой: «А что это?»

Я быстро взглянул на Андрея. Он сидел, подавшись вперед, и не сводил горящих глаз с нашего хозяина.

— Это что… ваш рассказ? — спросил он очень тихо.

И тогда Иван Аркадьевич утвердительно кивнул. Просто наклонил на мгновение вперед свой чрезмерно большой лоб.

— Ваш?! — не удержавшись, вскричал я, — Это вы написали? Вы сами? Не может быть!

В прищуренных его глазах мелькнула усмешка. Но ровным, глухим голосом он опять спросил:

— Так где же вы его разыскали?

И тогда я коротко рассказал ему о том, как в мои руки попала его рукопись. А в конце вдруг брякнул:

— Мы-то думали, что вы на войне погибли…

Он молчал, а я, все еще сомневаясь, поинтересовался:

— Там ведь и второй еще рассказ был. Не помните, как он назывался?

Он пробуравил меня острым взглядом — догадался, должно быть, что я проверяю его авторство, — и спокойно ответил:

— Помню. Был там и второй. Назывался «Сон в зимнюю ночь».

Андрей живо спросил:

— Он сохранился у вас? А новые у вас есть рассказы?

Кузьмичев недобро ухмыльнулся:

— Какие новые? Я с тех времен, — он кивнул на рукопись, — этим вот не занимался. А старое все повыбрасывал. Для чего было хранить, на память, что ли?

Мы в изумлении глядели на него.

— То есть как! — закричал Андрей. — Как повыбрасывали? О чем вы говорите! Вы же прекрасный писатель! Настоящий талант.

Кузьмичев вдруг откинулся назад и зашелся в странном, дребезжащем смехе, обнажившем его желтые, с волчьими клыками зубы.

— Фу ты! — сказал он, перестав наконец смеяться. — Ну и хватил тоже — талант! Хотя вот в твоем возрасте я и сам про себя такое полагал. В бой рвался со своими писаниями, рогами вперед. Собрался, можно сказать, человечество удивить. Но рога-то мне эти скоро пообломали. Вот так-то.

— Но вы предлагали свои вещи в печать? В редакцию их носили?

— И носил, и посылал, пороги обивал. А что толку? Правда, говорили мне кое-где, что способности имеются, а я это и без них знал. Но возвращали везде и объясняли: чего-то не хватает. Ну, потом уж я пару вещей своих писателю вашему послал. Хоть и не Лев он Толстой, прямо скажем, однако мне он по писаниям его казался человеком порядочным. Рассчитывал тогда, что он мне всю правду выложит. Оценит, что и как. А он и вовсе ничего не ответил. Значит, думаю, серьезно к творчеству моему не отнесся. Видно, зря я бумагу перевожу.

— Да не может быть, чтобы вы совсем бросили писать! — воскликнул я. — Не могу в это поверить.

— Тебе сколько лет? — вдруг спросил Кузьмичев.

— Двадцать пять.

Он удовлетворенно кивнул.

— Когда мне было столько лет, я тоже не верил, что брошу, что бумаги свои по ветру развею. Думал, что в них вся моя жизнь и заключается. — Он неожиданно захихикал. — Ты погоди немного, у тебя еще у самого такое впереди. Тогда и делом займешься. Настоящим, которое полезное. Я вот мосты пошел строить, а ты что другое себе подберешь.

— А знаете, — помрачнев, проговорил Андрей, — мы хотели ваше «Весло» в газете напечатать. Только, наверное, сократить придется.

— Да нет уж, спасибо, — ответил Кузьмичев, поднимаясь тем временем из-за стола. — Ни к чему мне это. Теперь-то. Пословицу такую русскую знаете, молодые люди: дорого яичко к Христову дню? Мне ваша слава писательская не нужна никак. А уж деньги и подавно. Я от государства пенсию хорошую получаю. Пенсионер я. То есть, значит, существую теперь совсем в другом качестве.

Мы с Андреем тоже поднялись из-за стола, растерянно смотрели на него.

— Не понимаю, — мрачно буркнул Андрей.

— Милые мои! — протянул насмешливо Иван Аркадьевич. — Да вам еще многого не понять, и не напрягайтесь вы зря. Вот только одно скажу для разъяснения: обойдется без меня, без Кузьмичева, великая русская литература, поверьте уж на слово, как-нибудь обойдется.

Говоря это, Кузьмичев незаметно оттеснял нас к двери и, когда мы снова оказались в тесной передней, отвесил нам степенный, низкий поклон.

— Извинить прошу, что не могу уделить вам много времени. Мне ведь теперь, на пенсии, по расписанию жить полагается: бег по утрам, кефир, воздушные ванны на балконе. День весь по минутам рассчитан. Так что не обессудьте.

И он опять зашелся в деревянном своем дребезжащем смехе, звуки которого мы все еще слышали и тогда, когда закрыли за собой дверь и вышли на лестничную площадку, остро пахнущую малосольными огурцами.

МУЗЫКА В СКАТЕРТНОМ ПЕРЕУЛКЕ

Пианино — старинное, с медными канделябрами, с приятной желтизной клавиш, с золотой вязью на внутренней стороне крышки, образующей нерусское слово «Seiler», куплено было перед войной. Возбужденные, счастливые, мать с отцом суетливо руководили грузчиками и, когда огромный, маслено блестевший ящик был взгроможден в комнату, заняв половину ее, замерли рядом в благоговейном молчании.

Родители мои играть на инструменте не умели. Поэтому я долго не могла понять, чему это они так радуются. Понятным это стало позже, когда я подросла. Для матери, выросшей в бедной многодетной семье, и для отца — недавнего деревенского паренька — пианино было символом культурной и богатой жизни, осуществившейся мечтой.

Отец посмотрел на нас с сестрой и громко сказал:

— Будем учить детей музыке…

Слова его неприятно поразили меня. Тяга моих родителей к культуре выражалась, между прочим, еще и в том, что с младенческих лет меня определяли в разнообразные «группы». То это была «немецкая группа», руководительница которой — пожилая дама с зелеными,