В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

Теперь весь этот хорошо знакомый мне архив я собирался пересмотреть заново самым тщательным образом. Авось наткнусь на что-нибудь такое, что ляжет в основу новых глав монографии. С таким намерением я отправился в субботу утром в Лаврушинский переулок, как мы и договорились с Марией Николаевной.

В течение нескольких лет, пока я ходил в этот дом, Мария Николаевна оставалась в моей памяти хлопотливой, запуганной жизнью старушкой, живущей в постоянном предчувствии грядущих неприятностей. Среди предполагаемых бед были и отрицательные рецензии на новую книгу ее мужа, и козни домоуправа, имеющего склонность отключать отопление в крещенские морозы, да и сами морозы, остервеневшие в тот год с особой страстью. Неразборчивым полушепотом она намекала мне при встречах на возможную эпидемию гриппа страшной разновидности или еще какую-нибудь напасть.

Став вдовой, Мария Николаевна на моих глазах вдруг превратилась в совершенно другое, почти неузнаваемое существо. Начать с того, что в короткое время она неожиданно растолстела и помолодела. Вместо седых косичек, постоянно сколотых на затылке, она соорудила себе темно-рыжую прическу под молодую Ахматову с челкой, «почти доходящей до бровей», а на плечи накинула турецкую шаль в огурцах, с длинными кистями. Говорить она стала громче и отчетливее, и, кажется, даже тембр голоса стал у нее другим.

Как к вдове в квартиру к Марии Николаевне повалил народ, и теперь, восседая в кресле, укутанная своей шалью, она ежедневно принимала каких-нибудь почитателей.

Мне она жаловалась:

— Вы не поверите, Боренька, сколько людей звонит, приходит, просит выступить. Я просто изнемогаю от усталости. Но что поделаешь? Это мой долг перед светлой памятью Василия Никитича, не правда ли?..

Двигаясь за Марией Николаевной, я прошел коридор и оказался в кабинете писателя. После его смерти здесь тоже кое-что изменилось. Небольшая эта, вечно прокуренная и темноватая комната теперь была заново оклеена светлыми обоями. На обоях в ряд висели фотографии в металлической окантовке. Василий Никитич в Крыму на фоне горы Карадаг. Василий Никитич на охоте в малахае и резиновых сапогах, у ног — любимая собака Рекс. Василий Никитич и Мария Николаевна под сосной на даче в Голицыне. Мария Николаевна одна в молодости — белая косынка, мужские полуботинки, руки по швам. (Все фотографии, кроме последней, были воспроизведены в моей книге.) На рабочем столе писателя стояли неизвестно откуда взявшийся белый бюстик Максима Горького и прозрачная ваза с букетом цветов. Неизменными оставались в комнате только книжные шкафы с массивными медными ручками и толстыми стеклами. Когда-то Василий Никитич делал их на заказ.

Мария Николаевна вытащила из кармана связку ключей и самым маленьким из них отомкнула дверцы ближайшего к дверям шкафа, где хранились рукописи и дневники писателя.

— Работайте, Боренька, — сказала она, — не буду вам мешать.

Она ушла, а я принялся перетаскивать папки из шкафа на стол, предварительно убрав с него вазу с цветами.

Однако, просматривая методически архив, я с досадой убеждался, что Мария Николаевна была права. Ничего нового для меня здесь не было. За три года работы над книгой я, можно сказать, вытянул отсюда все, что можно. Единственная папка, содержимое которой я не успел перетряхнуть, представляла собой чудовищно раздутую громадину, перевязанную толстой веревкой. Порядкового номера на этой папке не было, зато на пожелтевшей наклейке рукой писателя было выведено: «Поэзия. Юношеские и шуточные стихи. Поздравления».

В свое время я развязывал веревку и заглядывал в эту папку. Выхватив из нее наугад несколько листочков, я сразу же сообразил, что ничего интересного для себя здесь не найду. Но теперь я все-таки решил прихватить это добро с собой и дома внимательно проштудировать «юношеские и шуточные» стихи. А вдруг они потянут на главу: «Поэзия, приведшая к прозе». На худой конец здесь можно будет поискать какие-нибудь неизвестные мне факты биографии Василия Никитича. И, спросив разрешения Марии Николаевны, я с трудом запихнул объемистый сверток к себе в портфель и, распрощавшись с хозяйкой, отправился восвояси.

В воскресенье, перечитывая свою книгу, я вдруг с испугом догадался, что мне, собственно, сказать о любимом писателе почти нечего. Как говорится, тема была полностью исчерпана. С грустью я подумал о моей бездарности и поверхностности. А потом вдруг поймал себя на скверной мысли: уж не прав ли мой друг Андрей, не преувеличил ли я в самом деле значительность и глубину этого прозаика. Одним словом, настроение у меня было отвратительное, ибо работа моя неожиданно застопорилась в самом начале.

Только в понедельник принялся я за изучение пухлой папки со стихами. Увы, первое же знакомство с юношескими произведениями писателя разрушило все мои планы как в отношении новой главы, так и в отношении новых биографических сведений. В самом деле, какие данные могли стоять за такими строчками: «лепет моря был надрывно грустным», «словно тихий ангел, ты ко мне склонилась»? Были здесь и стихи более позднего времени. Эти в основном писались по случаю какого-нибудь семейного праздника. Листочки со стихами были украшены акварельными рисунками: порхающие птички, розочки и незабудки. Именно эти рисунки вызвали у меня особенное раздражение. Я недоумевал: для чего нужно было столько лет хранить всю эту белиберду? Тем не менее я перечитывал, подавляя злость, листок за листком, ничего не пропуская. Читал, скорее, теперь из чистого упрямства или же так называемого чувства долга. Не зная еще того, что впереди меня ждет совершенно необыкновенное открытие.

Я отложил в сторону только что прочитанное стихотворение, имеющее заголовок: «Дорогой теще в день славного юбилея», и потянулся к папке за очередным опусом. Как вдруг обнаружил, что на дне ее лежит плотная, сколотая ржавой скрепкой рукопись какого-то прозаического произведения. На первом, желтоватом от времени листе бледной машинописью было выведено: «ВЕСЛО НА ВОДЕ».

Сердце мое мгновенно подпрыгнуло в груди и бешено заколотилось. Я прекрасно знал названия всех его романов, повестей и рассказов. Более того, знал и предполагаемые варианты этих названий, оставшиеся в черновиках. Такого среди них не было. Что же это? Утаенный им, никогда не публиковавшийся рассказ? Быть такого не может! В последние годы он успел опубликовать все, что было у него «в закромах», в том числе и ранние, откровенно слабые свои вещи. Даже отрывочные записи и наброски печатались в толстом журнале под всеразрешающей рубрикой «Из записных книжек писателя». Но, быть может, существовали какие-то очень серьезные, неизвестные мне причины, помешавшие ему напечатать в свое время эту рукопись. Трясущимися руками выхватил я из папки пачку бумаги — семьдесят пять потемневших от времени листков — и