В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

На привокзальной площади в Раздольске мы остановили старушку, которая показалась нам местной старожилкой.

— Эва! — укоризненно затрясла она головой. — Спохватились парнишки. Коминтерна-то улицы давно у нас нету. С самой войны она Первомайская, а вы Коминтерна ищете. Вот она, улица-то…

И показала, в каком направлении нам нужно было идти.

Первомайская, бывшая Коминтерна, оказалась типичной окраинной улицей — тихой, малолюдной, мощенной крупным булыжником. По проезжей части мирно бродили стайки кур, в палисаднике пылилась отцветшая сирень.

— Бред какой-то, — сразу же заворчал Андрей. — И что ты собираешься здесь открыть? Ну взгляни вокруг: это, по-твоему, место, где мог жить второй Достоевский?

— Достоевский, — возразил ему я, — как известно, жил в довольно некомфортабельных районах Петербурга. Талантливый писатель вообще жить может где угодно. Он и с этой Первомайской-Коминтерна разглядит все, что ему нужно.

Однако в глубине души я и сам не слишком верил, что нам удастся здесь отыскать какие-нибудь следы таинственного Кузьмичева. Тем не менее я почувствовал внезапное волнение, когда Андрей указал мне на дом номер девятнадцать. Это было довольно неказистое, давно не ремонтировавшееся двухэтажное здание. Пятна розовой облупившейся краски покрывали его фасад, словно крупные лишаи. В небольших окнах первого этажа пышно цвели лиловые цветы, похожие своей формой на сильно уменьшенный раструб граммофона. Что цвело на верхнем этаже, нельзя было увидеть из-за бьющего в стекла солнца.

В стороне у щербатого забора, привалившись к нему, стоял пацан в джинсах и полосатой рубашке. Андрей сделал шаг в его сторону.

— Послушай, парень, — бросил он небрежно. — Ты не знаешь, Кузьмичевы в этом доме живут?

Парень лениво повернул к нам голову, взглянул без всякого удивления и равнодушно кивнул. Однако выражение наших лиц, как видно, показалось ему странным. Он отвалился от забора и осторожно спросил:

— А вам какие Кузьмичевы нужны? Здесь только один Кузьмичев живет, Иван Аркадьевич.

— Правильно, — торопливо заговорил Андрей, — И. А., Иван Аркадьевич, квартира двадцать один, верно?

— Верно.

— Такой немолодой уже, да?

— Ну, да, — сказал мальчик, — старик. Как подниметесь, так прямо дверь будет.

Он смотрел нам вслед, пока мы шли вдоль забора к воротам. Я чувствовал, что меня слегка пошатывает от волнения. Андрей несся почти бегом.

— Пошли, пошли, — вполголоса бормотал он, — навестим нашего дорогого Ивана Аркадьевича. Он небось заждался нас…

В полутемном, пахнувшем сыростью парадном мы остановились и поглядели друг на друга.

— Обалдеть! — сказал я. — Неужели это он?

— Спокойствие! — поднял руку Андрей. — Учти: девяносто восемь процентов за то, что не он. Однофамилец. Или же кто-то в неизвестных целях воспользовался его именем и фамилией. Так же, как, например, известный граф Ретлэнд воспользовался именем никому не известного актера Шекспира. Есть такая теория…

В темном после солнечного дня парадном, слушая его болтовню, я то и дело спотыкался на ступеньках. Узкие деревянные перила были покрыты зазубринами и щелями, словно кто-то долго и старательно грыз их. Наверху, на площадке второго этажа, мы обнаружили большую кадушку, прикрытую сверху тяжелым камнем.

— Малосольные огурцы, — констатировал Андрей, втянув ноздрями воздух. — Натуральное хозяйство Ивана Аркадьевича.

Как будто для опровержения его слов распахнулась дверь квартиры двадцать два, и на площадку выползла чудовищно толстая женщина с эмалированным бидоном в руках. Она подозрительно оглядела нас, ревниво покосилась на бочку, так что сразу стало ясно, кто владелец огурцов.

— Здрасте! — вежливо поклонился ей Андрей. — Вы не скажете, Кузьмичев Иван Аркадьевич здесь проживает?

— Здеся, — хмуро отвечала женщина. — Только его дома сейчас нету. Он с утра убег.

— Как убег? — испугался я. — Куда?

— От инфаркта побег, — пояснила она. — А куды — точно не скажу. Они, инфарктники, все больше по Почтовой бегают или по горсаду. Да скоро уж, наверное, вернется, в Москву, конечно, не побегет.

Позванивая бидоном, она стала спускаться вниз.

— Не он! — шепотом сказал Андрей. — Тут совсем другой характер выявляется.

Я ничего не ответил. От нервного напряжения у меня в спине начался какой-то зуд, и теперь чесались обе лопатки одновременно. Минут через пять внизу ухнула дверь парадного, Андрей перегнулся через перила, заглянул вниз.

— Готовься, — насмешливо объявил он, — гений восходит по ступенькам.

Я повернулся к лестнице. По ней медленно поднимался худой, загорелый человек с морщинистым лицом и широкой, тоже загорелой лысиной. Одет он был в выцветшие тренировочные брюки и белую майку с короткими рукавами. В руке он держал огромную, размером в мешок, сетку, набитую продуктами. Я успел разглядеть две бутылки кефира, пару батонов и желтый кочан капусты.

Не обращая на нас ни малейшего внимания, человек остановился на верхней ступеньке и вытащил из кармана брюк ключ на зеленой, довольно потрепанной ленточке.

— Иван Аркадьевич, — негромко окликнул его Андрей, когда он уже подносил ключ к замочной скважине. — А мы ведь к вам, Иван Аркадьевич. Из Москвы, из газеты.

Андрей дружелюбно улыбался.

Загорелый человек бросил на нас ничего не выражающий взгляд, крутанул ключ в замке, толкнул дверь.

— Проходите, — произнес он глухим, совершенно бесцветным голосом и исчез за распахнутой дверью.

Переглянувшись, мы двинулись за ним и оказались в тесной передней, стены которой были обклеены газетами. «Раздольский рабочий», «Строительная газета», «Известия», — читал я. Хозяина между тем нигде не было видно, только за дверьми, ведущими, очевидно, в комнату, слышалось слабое шуршание.

— Сюда проходите!

Кузьмичев стоял на пороге комнаты. Вместо майки на нем теперь была надета рубашка в синюю клетку.

Мы послушно прошли в комнату и огляделись. Посередине стоял круглый стол, накрытый белой скатертью. На ней стояли графин с водой и два стакана. Другой стол — письменный — задвинут был в угол между двумя окнами. Рядом высилась этажерка с книгами, а напротив нее — диван устаревшей конструкции с толстыми круглыми подушками вместо спинки. Больше в комнате ничего интересного не оказалось. На стенах не было ни фотографий, ни картин, ни календарей каких-нибудь. Комната от этого казалась какой-то пустоватой. Но меня в первую очередь интересовали его книги. Бочком, осторожно передвинулся я ближе к этажерке и взглянул искоса. «Гипшман. Металлические мосты», — прочел я на корешке одной. И на другой: «Железобетонные мосты».

«Не он!» — со странным чувством облегчения решил я. Что не он, я догадался еще тогда, когда увидел его на лестнице с авоськой в руках. Автор «Весла на воде» в моем воображении выглядел совсем иначе.

— Садитесь, — кивнул Иван Аркадьевич на стулья, стоявшие вокруг стола. Отодвинув один из них, он уселся сам, положил на скатерть жилистую руку со сплетенными пальцами, длинными и сильными. Взгляд его небольших серо-синих глаз был холоден, острый нос нависал над твердыми