В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

В ту вон подворотню я в пятом классе ходил на музыку. Мука это была, а не музыка… А однажды на коньках я прицепился к легковой машине, и она из переулка вынесла меня сюда, на Арбат. Отцепившись, я упал посреди мостовой среди машин и отчаянно заорал… А дальше магазин, куда мы бегали покупать тетради и чернильницы-непроливайки, а еще дальше…

А еще дальше громады незнакомых домов, растоптавших и наш переулок, и нашу Собачью площадку, и наш двор с деревьями. Только поодаль, на той стороне проспекта, стоит в целости и сохранности крохотная знакомая церквушка, превращенная теперь в музей.

— Ну, вот, — не очень весело говорю я, — один храм Симеона Столпника оставили. Помнишь, как мы туда залезали, когда там склад был?..

Она смеется: помнит. Странное дело — она так изменилась и все-таки осталась такой, какой я ее знал. Как это может быть? Да я и сам тоже остался в точности таким, каким был и в детстве. Я это чувствую очень хорошо и меняться ни в какую сторону уже не хочу.

Потом я опять беру Валентину за руку, и мы переходим на другую сторону старого Арбата.

Там в переулках уже осень. Машут желтыми кулачками кусты золотых шаров, пылятся и жухнут во дворах кусты сирени. И сами старые, уцелевшие еще дома тоже пожухли и обветшали, они жмутся близко один к другому, сбиваются в такое тихое деревянное стадо.

А мы все ходим и ходим по переулкам, и я слышу, как где-то наверху, над нами, играет, не переставая, негромкая замечательная музыка.

ВЕСЛО НА ВОДЕ

Я написал о нем книгу. Монографию на двадцать пять печатных листов. Конечно, было бы лучше, если бы она вышла при его жизни. Теперь мне кажется, что он чувствовал себя задетым тем, что о его творчестве писались статьи и рецензии, а монографий не было. Впрочем, мою-то книгу прочесть он успел. То есть прочел почти все из того, что к тому времени было мной написано. Просматривал в рукописи отдельные главы, делал замечания, некоторые мои не очень удачные формулировки заменил своими. Я рад, что успел ему показать свою работу, и, кажется, он тоже был доволен.

А вот Андрею Соловьеву, лучшему своему другу, к тому же литератору по профессии, я, наоборот, ни строчки из написанного не показал. Дело в том, что я слишком хорошо знал, как он относится к моей теме и как несправедлив он по отношению к одному из лучших наших писателей. Говоря точнее, я просто побаивался, что он, не задумываясь, выльет мне на голову не один ушат ледяной воды. В процессе работы мне такое совсем было ни к чему. Пусть уж подождет до выхода книги.

Как я и ожидал, книжка моя Андрею не понравилась. Но теперь уже его скептицизм меня почти не задевал. Тем более что все эти дни мне домой беспрестанно звонили совершенно незнакомые люди и говорили довольно приятные слова:

— Спасибо вам за то, что вы написали о моем любимом писателе…

— Хочу поблагодарить вас за прекрасную книгу о прекрасном писателе…

— Как хорошо, что вы написали о нем с такой любовью…

А вдруг Андреи сказал мне вот что:

— Твоя книга, старик, сбивает читателя с толку, прививает ему дурной вкус. Весьма посредственного писателя, невыносимо многословного и сентиментального, как барышня, ты вводишь в ранг классика. Он никогда не был по-настоящему глубок. Что же касается его стиля, то тут здорово отдает замшелым провинциализмом. Готов, впрочем, согласиться, что он умел довольно трогательно описывать, как пахнут после дождя листочки и цветочки. Вот это у него получалось, не спорю. Только литература-го настоящая совсем другие задачи должна ставить и решать…

Наш разговор с Андреем на этот раз окончился ссорой. Причем я вовсе не за себя обиделся, не за свою книгу. Я его вот о чем спросил:

— Значит, ты считаешь, что у нас сейчас много писателей, которые пишут лучше, чем он? Может быть, ты мне их назовешь?

Андрей усмехнулся:

— Ну, это, братец, запрещенный прием. Получается примерно так: если нет в магазине мяса, то и селедка хороша. Только ведь селедка все равно мяса не заменит, каким бы гарниром ты ее ни украшал.

— А все-таки, — настаивал я, — ты назови тех, кто лучше него.

И, не моргнув глазом, он ответил:

— Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, Булгаков. Вот от них и отсчитывать надо. Только тогда получится честная игра, а не подтасовка фактов, не мухлеж…

С Андреем у нас и раньше случались стычки по этому же самому поводу. Однако мне казалось, что сейчас, после смерти писателя, он мог бы проявить больше такта и объективности.

Впрочем, ссора наша не была такой уж серьезной. Несколько раз после этого я забегал к нему в редакцию, мы продолжали перезваниваться. Просто ни он, ни я больше не возвращались к теме наших споров. В конце концов, как бы он ни относился к моей книге, в магазинах она разошлась мгновенно. Знакомые то и дело обращались ко мне с просьбой помочь ее достать. Более того, один парень сообщил мне, что на «черном» рынке книгу продают за десятку. Это был успех. Так что мнение Андрея Соловьева на этот счет меня совершенно перестало волновать.

Прошло всего месяца три после нашего с ним разговора, когда мне вдруг позвонили из издательства и объявили, что они решили книгу переиздавать. При этом было выражено пожелание, чтобы я пополнил ее, по возможности, какими-нибудь новыми материалами. Разумеется, я сейчас же с радостью согласился. Но что касается новых материалов, то в поисках их я должен был прежде всего обратиться к вдове писателя Марии Николаевне. Я позвонил ей в тот же самый день, рассказал про переиздание и попросил разрешения приехать. В ответ она взволнованно защебетала:

— Это же просто замечательно, что книгу будут переиздавать! Но как грустно, что Василий Никитич не дожил до этого. Приезжайте, Боренька, конечно. Я всегда рада вас видать. Ведь он, Василий Никитич, так вас любил. Мне, правда, казалось, что вы использовали все, что было у нас в архивах. Но посмотрите, поищите. Вдруг, даст бог, найдете что-то для себя новое…

Я и в самом деле знал все его произведения с черновиками и вариантами чуть ли не наизусть. На мое счастье, Василий Никитич аккуратно сохранял все свои черновики и наброски. Они хранились в шкафу в разноцветных папках,