В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

А вторая припомнила точно такой же случай, происшедший на пляже в городе Сочи.

— Нет, нет, — повторила опять первая женщина, — лучше не купаться вовсе. Можно ли так легкомысленно рисковать собственной жизнью из-за какого-то купанья? Я никогда не купаюсь, только обтираюсь влажным полотенцем. И этого вполне достаточно, уверяю вас.

Мужчина в спортивной шапочке, соглашаясь, покивал головой, поежился под порывом сырого ветра, плотнее запахнул свой ненадежный плащ.

— А нас, представьте, вчера на барахолку на автобусе возили, — сообщила та, что рассказывала про случай в Сочи.

Ее спутники, оживившись, повернулись к ней, и начался разговор о ценах на городском рынке.

Но она уже больше не слушала их. «У них все то же самое…» — подумала она и, отвернувшись, зевнула со скуки. Потом резво вскочила на ноги, отряхнула налипший к коленям песок и, поднявши веером брызги, упала в воду.

Рассекая волну, гоня перед собой султан пены, она неслась стремительно в свободное, звенящее на просторе море. И сама становилась этим звоном, легкой водяной пылью, пепельным туманом, влажным пахучим ветром.

СЫН ГАЛКИ-ГАЛЧИХИ

Дом № 14 по Старопименовскому переулку, где она жила, был выкрашен в странную серо-розовую краску. Узкие, слепые, не промытые солнцем окна тоже были серыми, и от этого дом казался необитаемым. Но как только Евдокимов открывал тяжелую скрипучую дверь парадного и поднимался по плохо освещенной лестнице с ненадежными, трясущимися перилами, дом оживал. Евдокимов слышал, как за чьими-то дверьми журчала вода в раковине, кто-то громко разговаривал по телефону, слышал запах готовящейся еды, шлепки, которые доставались детям. Об его ноги на ходу торопливо терлись худые кошки, мяукали вкрадчиво и настороженно. Потом очень быстро он проходил через темную кухню, где несколько молчаливых, похожих одна на другую старух провожали его косыми взглядами.

Комната у Галки-Галчихи очень маленькая. Густая тень соседнего дома лежит на стульях, комоде, подушечках с вышитыми котятами, мраморных слониках над диваном, на стенах и потолке. Одна стена, выходящая во двор, сырая и скошенная. От этого комната напоминает чертеж из учебника по геометрии. Про стену Галка говорит: «Эта проклятая стена полжизни у меня унесла». На светлых обоях с розочками даже вечером заметны темные подтеки. Однако самые крупные прикрыты большим, вполстены шкафом с зеркальной дверцей. Евдокимов это знает, потому что шкаф привозил он сам, сам и ставил его к стене. Знакомство их началось с этого шкафа.

Месяца три назад, теплым апрельским вечером, когда над переулком плыла и тревожила прохожих песня «Подмосковные вечера», она остановила его на углу. На ней был голубой, затянутый широким поясом плащ, на темные волосы накинута легкая, как облако, косынка. И сразу, с первого взгляда было видно, что она озорная, веселая, дерзкая на язык. Черными, чуть раскосыми глазами она заглянула Евдокимову прямо в душу и попросила перевезти шкаф.

— На казенной машине работаю, не могу, — ответил он, думая начать этим долгий, интересный разговор.

Но она только взглянула на него еще раз горячими глазами и повернулась, чтобы уйти.

— Стой! — испугался Евдокимов. — Объясни толком, куда, где. Что ж ты так сразу в бутылку?

Потом он стал бывать у нее. Ее не очень добрая слава в переулке не пугала его. Не пугала, но приятного от этой славы тоже было немного. Однажды в субботу возле самых ее ворот повстречался Евдокимову знакомый слесарь из автопарка. Поздоровались за руку. А потом слесарь осклабился, мигнул глазом на Галчихины окна и спросил:

— Ходишь, брат?

Евдокимову захотелось дать слесарю по морде. Он переступил с ноги на ногу, сплюнул и, отодвинув парня плечом в сторону, шагнул в подворотню. Что ж, она ему не невеста, не жена.

Но иногда бывало: сидели они рядом за столом, и он рассказывал ей про ребят из гаража, про деревню, где у него осталась мать и старшая сестра и где за домом, за поросшим лебедой выгоном, текла глубокая и холодная речка Уда. Держась за его рукав, Галчиха слушала, в ее темных глазах плыли розовые лепестки абажура, и она казалась ему очень красивой, доброй и умной. И Евдокимов думал: возьму и женюсь, а худая молва, она и к хорошему человеку пристать может. А потом внимательно глядел, как ходит она, крутя юбкой, по комнате, слушал ее неожиданный резкий смех и видел, какая она: легкая, несерьезная, от такой всего ожидать можно. И не нравилась ему ее уличная, прочно приставшая к ней кличка Галчиха. Кличку ей дали за темные, как перья у птицы галки, косы, но дали давно, когда она была девчонкой, а теперь она — взрослая женщина. Правда, взрослая, может, только по летам, посмотришь на нее: девчонка девчонкой.

И случилось так, что ни сама Галчиха, ни кто другой не сказали Евдокимову про ее сына. А если бы сказали, он бы, наверное, не поверил. Наверное бы, засмеялся и сказал, что ей самой впору в игрушки играть.

В это воскресенье он пришел к ней после обеда. Утром он успел съездить на трамвае на реку, искупаться; потом на углу в палатке он выпил квасу, и настроение у него было хорошее. Евдокимов шел по переулку и усмехался. Потому что в кулаке, под накинутым на плечи пиджаком, он нес маленький, накрепко перевязанный суровой ниткой букетик фиалок. Неизвестно зачем он купил у старухи возле булочной этот букетик, и теперь ему самому было смешно. Усмехаясь, держа перед собой в вытянутой руке голубые цветочки, он вошел в комнату Галки-Галчихи. Ее в комнате не было. Невыключенное радио рассказывало о полезных ископаемых Сибири, а за столом, покрытым желтой скатертью, сидел неизвестный Евдокимову маленький белоголовый мальчик. Он сидел лицом к двери и что-то лениво жевал. Торчащие уши мальчика смешно шевелились, а из-под скатерти видны были худые ноги в сандалиях, повисшие над полом. На минуту Евдокимову показалось, что по ошибке он зашел не в ту комнату. Он втиснул мягкий, слабо пахнущий букетик в карман брюк и быстро огляделся. Все было на своих местах: комод, полосатый половичок на полу, слоники. В зеркале шкафа отражался светлый затылок мальчика и застывшая фигура Евдокимова.

— Привет! — сказал Евдокимов на тот случай, если мальчик окажется каким-нибудь заезжим родственником Галчихи. Мальчик ничего не ответил. Он зажевал быстрее, потупился и смотрел теперь исподлобья. За спиной Евдокимова что-то зашелестело, и в комнату проскользнула нарядная, в новом красном платье Галка-Галчиха. Она не улыбнулась Евдокимову, не сказала церемонно и насмешливо: «Здравствуйте, товарищ водитель!», она бросила на него странный, настороженный и