В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

нам на террасу, никто ни о чем не стал его спрашивать. «Распахнул» — это сказано неточно. Дверь отворилась неслышно, легко, и он встал на пороге, элегантный в своем черном костюме, с белым пятном платка на груди. Лицо его, как будто освещенное светом очень раннего утра, сразу показалось нам знакомым. Может быть, он немного походил на актера, который в итальянских фильмах играет задумчивых героев с неожиданными поступками. Солнечные блики, разбросанные до этого в беспорядке по комнате, дрогнув, легли к его ногам, словно стая прирученных птиц. Он улыбнулся. Не нам, а скорее своим мыслям, и тогда в лице его сразу стала заметна глубокая, неисчезающая печаль. Не спеша он прошелся по нашим двум комнатам, вежливо, непристально разглядывая выцветшие обои и детские рисунки, пришпиленные к ним кнопками, и стулья с продавленными спинками, потому что на дачу мы брали исключительно старую мебель. Он мог показаться застенчивым, но все-таки было в нем что-то такое, что тревожило, вызывало глухую, похожую на жажду тоску.

Он сидел с нами за столом, покрытым для него пестрой клетчатой скатертью, ел первое и котлеты, а потом осторожно спросил:

— Вот так вы и живете?

У него был тихий голос, а интонация почти извиняющаяся, однако нам смутно почудилось осуждение. И, осуждая на всякий случай самих себя, мы ответили:

— Что ж поделаешь, вот так и живем.

Он встал возле окна, открытого в сад, и стал смотреть на ржавые ели у забора.

— Пожалуйста, — мягко попросил он, — не обращайте на меня внимания.

Хотя это, конечно, было невозможно. Это все равно как не обращать внимания на бормашину, которая, тренируясь, жужжит возле самого твоего лица, чтобы через секунду начать раздирать тебе рот. Или на человека, в которого ты влюблена и который сидит среди других и как ни в чем не бывало качает ногой.

Мы принялись ему рассказывать что-то из последних номеров журналов, но мы могли бы читать стихи или сообщать новости про знакомых — результат был бы один и тот же. Сразу было видно, что ничто такое его не интересует. Казалось, что где-то рядом с ним непрерывно играет хорошая негромкая музыка. Только ее одну он и слушал. Должно быть, мы и сами могли кое-что услышать, но у нас как раз скопилось множество разных неотложных дел. Кроме того, у нас имелись дети, родители и еще всякие незначительные родственники. И потом просто трудно было что-нибудь расслышать и понять в этот день, шумный, полный звуков и запахов, суматошный и пестрый, словно детский мяч.

День стоял сухой, чуть по-осеннему настороженный, хотя осень лишь отплывала от своего начала, как корабль от пристани. Сухость же во всем — в ломких листьях, блеклых стволах, выцветшем небе — проступала потому, что лето стояло душное, без дождей и утренних рос.

Он спустился в сад и не спеша зашагал по дорожке, которая, как бечевочка связку баранок, одну за другой нанизывала все дома поселка. Сразу же за поворотом, у колодца, человек в черном столкнулся с тетей Полей. Из-под косынки у нее выбивались серые седые прядки, а шлепанцы, надетые на босу ногу, оставляли на песке странные, похожие на кляксы следы. Пропуская ее, он отступил на траву, долгим взглядом проводил сутулую спину, обтянутую зеленой кофтой, склоненный затылок, жилистые, натруженные ноги. На миг лицо его сделалось задумчивым и растроганным. Как будто издалека, откуда-то очень издалека догнали его и опечалили воспоминания.

В прошлом году тетю Полю рисовал художник, снимавший у них дачу. Он нарисовал ее такой, как сейчас, с падающими из-под платка волосами, в тапочках на босу ногу. Только кофта на ней была другой. Свою картину художник назвал «Мать», хотя никаких детей у тети Поли никогда не было. В конце лета, когда поспевали ягоды, она носила нам крыжовник и смородину, а все остальное свободное время проводила в трикотажном отделе ГУМа, где покупала, а потом продавала импортные вязаные кофточки.

Он смотрел ей вслед, и, может быть, ей надо было оглянуться. Быть может, имелись у нее неисполненные желания или грусть, спрятанная за хламом лет так надежно, что сама она успела позабыть о ней. А чем бы он мог помочь ей? Но все-таки лучше оборачиваться, когда вам подолгу смотрят вслед. Ведь где-то так и лежат ключи от всех дверей, пока прочно запертых от нас.

За колодцем, вокруг растоптанной кучи песка играли дети. Воскресное хорошее настроение взрослых передалось им, и, не умея выразить его красивыми словами о природе и смысле жизни, они просто размазывали на лицах друг у друга сырой песок и плясали в мелкой луже у колодца, высоко вскидывая острые коленки. Они не заметили незнакомца, глядящего на них из-за низких веток старой сосны. Никто из них потом не вспомнил о нем, а, между прочим, выражение его лица было точно таким, как у их матерей, когда дети лежат в кроватях и болеют.

Славка, молодая женщина с тяжелыми черными волосами, гуляя, обогнула сосну и с другой ее стороны увидела никому не известного человека, В это воскресенье Славка впервые надела новую импортную юбку с национальным рисунком латиноамериканской страны. Новая юбка в сочетании с белой полотняной кофточкой кружила ей голову, придавала уверенность и толкала на необдуманные добрые поступки.

— Здравствуйте! — красивым голосом сказала Славка человеку в черном костюме и улыбнулась. — Заходите, пожалуйста, к нам в гости.

По шатким ступеням он поднялся вслед за ней на террасу семнадцатой дачи, где на парусиновых стульчиках сидели лучшие люди поселка. Некоторые из них были одеты всего лишь в синие стандартные трусы, на некоторых были полосатые пижамные брюки. Но на их общем интеллигентном облике это почти не отражалось. Разговор на семнадцатой даче шел о самых ответственных проблемах, и при этом сразу было видно, что кое-кто из собеседников мог бы выпустить свои собственные художественные произведения, а у некоторых впереди было блестящее будущее.

И только этот человек, пришедший неизвестно откуда, среди общего оживленного, даже веселого разговора выглядел как монумент, выполненный современным прогрессивным художником: голова его была чуть откинута назад, и затылок упирался в спинку плетеного кресла, пальцы же судорожно, намертво скомкали носовой платок.

Оживленный разговор на террасе вдруг иссяк. Они все замолчали, встревоженные, даже шокированные этой откровенной скорбью. И кое-кто из них стал думать о своей жизни, отыскивая в ней общее направление и смысл. Потом они глядели ему вслед, в спину, через пробоину двери и заметили, что походка у него такая, словно идет он все время в гору, а почва при этом под