Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Джулия наблюдает, как мать наблюдает за ее мужем: за человеком, который прежде видел ее насквозь и до сих пор не утратил этой способности.

– Отлично, – произносит наконец Анита. А потом, отворачиваясь: – Так и поступим.

Джулия смотрит ей вслед, чувствуя, что взгляд Марка направлен туда же.

– Спасибо тебе, – говорит она, не спуская глаз с Маршалла, который подает ее матери жакет, а мать запихивает в карман пиджака завернутый в салфетку кусок торта.

– За что? – спрашивает он, и она вновь прислоняется к нему, но ответить не успевает, потому что в этот момент подходит Бен, галантно раскланивается и приглашает ее на танец.

* * *

Она будет вспоминать те краткие мгновения, которым суждено неоднократно повторяться перед ее мысленным взором в течение отпущенного ей срока, а это на самом деле довольно долгое, неисчислимое количество времени, или, по крайней мере, количество, которое она никогда не позволяет себе вычислять. Она вспомнит об этих мгновениях уже в понедельник, когда будет рассказывать о свадьбе коллегам; и когда отвезет мать с Маршаллом в аэропорт на несколько дней позже, чем планировалось; и когда попытается оживить беседу на скучном званом ужине. Она вспомнит те мгновения через неделю, когда Альма окончит школу, и позднее, когда в Айове они с Марком возле ее общежития помашут ей на прощание в зеркале заднего вида, не решаясь взглянуть друг на друга, пока не отъедут миль на тридцать, пока не поверят себе, что держатся вместе, и пока она не скажет при виде рекламного щита: «Кстати. Не купить ли фейерверки, пока мы не пересекли границу штата?»

Те мгновения вспомнятся ей и тогда, когда она впервые возьмет на руки внука, и когда будет гулять вдвоем с Марком, держась за его локоть, по берегу озера, и когда Бен позвонит ей среди ночи, чтобы узнать, какой подскок температуры считается опасным. Она вспомнит те мгновения, когда им с Марком доверят этого малыша, делающего первые неуверенные шаги: они вдвоем, прислонившись к дивану, будут сидеть на полу, она закинет ногу на колено мужа, и оба вытянут руки, дабы предотвратить падение, которое последует лишь тогда, когда карапуз поравняется с ними и гордо рухнет на их переплетенные ноги.

Она вспомнит те же моменты и два с половиной года спустя, когда Марк через полтора месяца после увольнения из «Все на борт» скоропостижно скончается от аневризмы аорты в Форест-Глене, где будет найден такими же, как он сам, любителями бега. Эти моменты будут вспоминаться ей часто и в таких подробностях, что окружающим станет не по себе и ее дети начнут умоляюще протягивать к ней руки, спрашивая: «Все в порядке, мама?» И она прикусит язык, чтобы не ответить так, как ей хочется: «Нет, нет и нет, ничего не бывает хуже этого, милые мои», и попытается перенять у мужа умение апеллировать к цифрам: «По статистике, я самая одинокая на градиенте одиночества; я познала одиночество как раз тогда, когда начала по-настоящему ценить нашу компанию», но вместо этого обнимет детей и заверит их, что все путем, и будет искать Марка в контуре носа Альмы и невероятной добросовестности Бена; она сосредоточится на этих деталях, а не на бесконечной веренице тянущихся перед ней часов – часов, за которые она не может заставить себя испытывать благодарность, за сто тысяч одиноких часов бесцельного движения вперед и давно просроченного существования. Она вспомнит о них, показывая Санни свой сад, когда Бен войдет в кухню и она подумает – всего на минуту – что это не он, а его отец; она вспомнит о них в моменты, которые последуют за этой секундной путаницей, в моменты такого пещерного одиночества… такой нестерпимой боли, что впору уже смеяться. Она вспомнит о них, когда утром случайно приготовит лишний ломтик тоста, когда включит альбом, который ему не нравится, и когда включит альбом, который ему очень даже нравится, когда проснется ночью и ощутит ножницами своих ног прохладу жалкой пустоты в их постели. Она будет вспоминать их в определенные дни, обнаруживая, что чувствует себя ничем не обремененной, вернувшей себе прежнюю форму, к спокойным дням до встречи с ним; она вспомнит о них и во время последующих падений, каждое из которых будет ниже предыдущего.

Она вспомнит те мгновения после смерти Хелен, когда будет стоять у дверей переполненной церкви, когда опознает белую голову на передней скамье как седину Натаниэля, когда уйдет до начала поминок и будет плакать в машине, плакать из-за того, что оказалась одинокой женщиной, притаившейся на задворках, плакать из-за того, что там нет Марка, плакать из-за того, что, будь он жив, его бы все равно там не было, плакать из-за Хелен Руссо, которая жалела ее как раз в нужной степени и которая в конечном счете ответственна за гораздо большее количество хорошего в жизни Джулии, чем за одну низость, которая – так уж получилось – произошла в ее усадьбе.

Она припомнит те моменты, когда будет разгадывать кроссворд по дороге на работу, и когда заплатит соседу-подростку за стрижку газона, и когда проведет обеденный перерыв на набережной реки у захудалого ирландского паба, мимо которого он некогда провожал ее на работу (теперь там находится «Сефора»). Она вспомнит о них, когда Альма закончит колледж, и когда будет провожать ее до пограничного контроля в аэропорту О’Хэйр перед вылетом в Аккру, и когда будет рассказывать дочери по пиксельной видеосвязи о своем опыте преподавания английского и одновременного рытья колодцев, чем привлечет внимание руководителя полевых работ, с которым у нее начнется роман длиною в год. Те же моменты вспомнятся ей, когда Альма вернется из поездки обновленной и одновременно прежней, на полгода задержится дома, снова наполняя его звуками, вздымая пыль, спускаясь по утрам по лестнице и раз за разом включая повторы «Золотого пляжа» до трех часов ночи, надевая поношенный серый пуловер отца, когда выходит на прогулку с Сюзанной, и один раз – выцветшую бирюзовую футболку матери The Jesus and Mary Chain, когда проходит мимо Джулии в прихожей.

Все те же случаи придут ей на память, когда она во время работы волонтером в дендрарии почувствует, что ее сердце пропустило несколько ударов, и когда Санни окончит колледж, а затем аспирантуру по программе «Стратегический дизайн и трансформационное мышление», которую невозможно истолковать с позиций элементарной семантики, но которой Санни, кажется, очень довольна. Все те же моменты вспомнятся ей, когда появятся на свет ее второй и третий внуки – их станет трое – трое