Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Оставь себе, – говорит она, отдав его дочери. – Тебе идет.

– Эта дурацкая челка все время падает на лицо, – досадует Альма, и Джулия, расценив это как приглашение, украдкой пробирается в комнату. Остановившись за спиной у дочери, она кладет руку ей на голову.

– Давай помогу? – предлагает она. – А то будешь весь день мучиться.

Альма чудесным образом изгибается, чтобы открыть Джулии доступ к россыпи шпилек на письменном столе. Она откидывает голову назад, как некогда, совсем еще крошкой, делала это в ванне, среди океана корабликов и резиновых осьминогов. Джулия проводит пальцами по волосам дочери; череп у Альмы теперь крепкий и бескомпромиссный. Откинув локон с лица Альмы, она закрепляет его возле макушки, а затем рискует склонить голову и чмокнуть ближайшую часть дочкиного тела.

– Или, если хочешь, могу косу заплести, – говорит она.

– Без разницы, – отвечает Альма, как будто ей предлагают выбрать запакованный подарок.

Волосы Альмы объединили их, когда ее дочь, крошечная и неукротимая, все еще цеплялась за неудачную родительскую попытку воспитания в духе привязанности. Прически были их валютой – пучки принцессы Леи в обмен на мирное расставание в детском саду; корона из косичек – если Альма обещала не бузить во время тихого часа. Теперь Джулия, пользуясь неожиданной семнадцатилетней покладистостью дочери, пробует заплести ей французскую косу, погружаясь в свой собственный подростковый запас мышечных воспоминаний, которые позволяют ей соорудить замысловатый пейзаж во всю затылочную часть дочернего черепа. Она пристраивается за спиной у дочери, полусогнув колени – так, что ноги вскоре деревенеют, и замирает, вдыхая свою девочку – слабый дерматологический запах, напоминающий ей о Марке. В детстве Альма блаженствовала во время этой процедуры, порой даже задремывала, пока Джулия расчесывала ее спутанные волосы, придавая темным локонам причудливые формы.

Она так и будет стоять на полусогнутых, пока не заплетет непослушные темные волосы Альмы в косу. Потом со стоном распрямляется и вновь рассматривает Альму в зеркале – лицо, которое одновременно и узнаваемо, и незнакомо.

– Когда ты вышла из младенческого возраста?

– Восемьдесят семь лет назад, – закатывая глаза, отвечает Альма.

– О, любовь моя, – говорит Джулия, опустив ладони на узкие плечи дочери.

Вполне возможно, что их отношения, пусть и непростые, остаются наименее запутанными в жизни Джулии хотя бы потому, что лежат в самой знакомой плоскости. Она изучает лицо Альмы под своим собственным, такое похожее на ее собственное, намного лучше ее собственного.

– Красавица, – говорит она. – Как же сильно я тебя люблю.

– О господи, пожалуйста, не надо сюсюканья.

Она снова чмокает Альму в макушку:

– Ничего не могу с собой поделать.

Позже Альма заходит попросить у Джулии пинцет, а когда выходит из ванной, морщит нос.

– Чем это перепачкана занавеска в душе? – спрашивает она. – Кого-то из вас стошнило?

* * *

Когда она одевается, порхая в колготках и лифчике (непристойная демонстрация бежевой утяжки, какой не пожелаешь злейшему врагу) по супружеской спальне, туда заходит Марк.

– Господи, – бормочет она. – Не смотри на меня.

– Поздно. – И на пути к стенному шкафу целомудренно шлепает ее пониже спины.

Сам он тоже еще не готов и, расстегнув джинсы, изучает свой скудный ассортимент галстуков.

Джулия влезает в платье и расправляет его сверху донизу. Марк ловит это движение в зеркале и, улыбаясь, подходит, чтобы сквозь кружево поцеловать ее в плечо.

– Роскошно выглядишь, – говорит он.

– Спасибо, – отвечает она. – Смею предположить, ты тоже станешь образцом элегантности, когда штаны наденешь.

На нем классическая голубая сорочка, которая трогательно закрывает трусы; тощие ноги оканчиваются черными носками, и ей вдруг вспоминается день их собственной свадьбы – не венчание, а возвращение домой после застолья в сквере: подвыпившие, ошалелые от счастья, они вваливаются в подъезд, как будто это рядовой вечер; у соседей грохочет «Час новостей Пи-би-эс», записка от управляющего сообщает, что он вызвал слесаря-сантехника для проверки мусоропровода, – все как всегда, не считая галстука Марка и винтажного платья Джулии; молодые нагружены хозяйственными сумками с остатками свадебного торта и поздравительными открытками; захлопнув дверь, они переглядываются – все те же, но совсем другие; ее разбирает смех, а Марк преисполнен такого искреннего обожания, что готов вот-вот заплакать – во время клятвы не у нее, а у него слегка запершило в горле, – и он, жених, наклонившись, уткнулся лицом в ее ключицу, а она, невеста, очень нежно коснулась его затылка. Оба проявили застенчивую деликатность – и вдруг оказались мужем и женой.

Без малого двадцать шесть лет спустя он снова целует ее в спальне.

– Застегни меня, пожалуйста. – Повернувшись к нему спиной, она чувствует на себе его проворные пальцы.

Когда дело сделано, он протягивает ей руки, чтобы она застегнула манжеты его рубашки.

Застегивая пуговицы, она смотрит на него.

– Это происходит с нами?

– Похоже на то.

Она ощущает легкую тяжесть в затылке, нечто вроде страха. Порой она забывает тревожиться о главном, об огромном диапазоне опасности, что таится за пределами чуть теплого списка беспроблемных проблем, которые обычно не дают ей покоя. Очень легко впасть в самодовольство, погрязнуть в унылых драмах повседневности и забыть о собственной уязвимости. Когда Бен был еще в пеленках, у Марка на работе обнаружили взрывное устройство; однажды среди зимы он угодил в небольшую аварию на улице Эйзенхауэра; складывалось такое чувство, что их семье (на протяжении всего первого десятилетия века они фальшиво убеждали в этом детей) не грозят никакие беды.

– Прекрати, – говорит Марк.

– Прекратить что?

– Драматизировать, – говорит он, и она упирается лбом ему в грудь.

И возможно, это правда и остальные давно смирились, что бывает и хуже, что есть события пострашнее, а нынешнее (как визит к стоматологу, роды и утомительные званые ужины, как ссоры, предательства и непонимание, как радость, секс и любовь настолько мощные, что впору от них бежать) просто будет иметь место: возможно, все сложится удачно, а возможно, и нет, но сегодня, по крайней мере, судьба обещает быть к ним благосклонна, а не наоборот.

– Все будет хорошо? – спрашивает она.

– Тебе нужно расслабиться.

– Марк, скажи мне…

– Иди сюда, – говорит он и ведет ее к кровати, чтобы они могли лечь вместе, переплетаясь в сложном и выверенном взаимодействии массы и тела. – Все будет хорошо.

Она погружается в кратковременное удовлетворение, какое находит только с ним. Они не занимаются любовью (конечно нет: мешают приличия и форма одежды), но по ряду причин это равноценно. Они – двое, связанные чем-то невероятным, таким как выживание после ядерного взрыва или посещение концерта «Битлз», а может, просто одиночество в начале пути каждого из них – одиночество, которым окрашено все остальное; или