Всё как всегда - Клэр Ломбардо

объяснила, что ее мать жива, но просто не будет присутствовать на свадьбе; перед сном она нередко представляла, какие приватные разговоры ведутся между Бонни и Скипом в осуждение жителей Среднего Запада, облеченное в форму недоумения: «Ну какая мать так поступает?»

– Никто о тебе такого не думает, Джулия, – говорит Маршалл. – Мне такое даже в голову не приходило, да и мама твоя ни словом ни о чем таком не обмолвилась.

– Она рассказывала вам о моих делах?

– Да, – отвечает Маршалл. – Все, что известно ей самой, насколько я понимаю.

У Джулии не поворачивается язык спросить: рассказала ли ему Анита, что выкинула ее дочка в семнадцать лет? Она изучает выражение его лица, ища хоть какие-то подсказки, но при ближайшем рассмотрении выясняет лишь то, что внешностью он слегка напоминает Марка: такая же умиротворенность, заведомое милосердие во взгляде, ни намека на злобу.

– В смысле, о твоих детях, Джулия, – говорит он. – О твоей работе. О присланных тобой фото. Вот о чем она рассказывает. О том, какой смешной ты была в детстве; как летом делилась мороженым с соседской кошкой.

– Я этого не помню, – тихо признается она.

– А она помнит, – с нажимом сообщает Маршалл, вынуждая ее встретиться с ним взглядом. – Я знаю, между вами все непросто. Но об этом она помалкивает. И я никогда на нее не давил. Когда ты находишь партнера на более позднем этапе жизни… ну, не знаю… наверное, просто надо принять то, что тебе не будет доступа к некоторым событиям его жизни.

Она с удивлением чувствует, что у нее наворачиваются слезы; можно, конечно, предположить, что Аните было стыдно рассказывать Маршаллу о случившемся, но более вероятно другое (уж она-то знает свою мать достаточно долго и достаточно близко) – что это некий акт верности Джулии, которая тоже не предает огласке тот темный период их общей истории.

– Я понимаю: у нее такое ощущение, будто она не знает, как стать для тебя матерью, – говорит Маршалл.

Но ее гнев снова одерживает верх.

– Этого никто никогда не знает. Боже мой. Это… Разве это не часть игры? Но тогда надо хотя бы притвориться, что тебе не безразлична твоя…

– Ты вышла за пределы ее понимания, – говорит он. – Наши дети всегда выходят за пределы нашего понимания, рано или поздно, так ведь?

– А мои – еще до рождения.

По тому, как легко улыбается Маршалл, Джулия понимает, что она ему небезразлична, хотя они знакомы всего сутки. Он проявляет к ней великодушное, безотказное внимание, как и полагается обращаться с людьми, которых любит близкий тебе человек: так она приучила себя терпеть Брейди Граймса, так прикипела к Санни.

Ей странно думать, что ее маму кто-то любит, и точно так же странно думать, что ее мама любит кого-то еще; в жизни Аниты по большому счету не было для этого условий. Людям, которые познали заботу – как она ощущается, как на нее ответить, – живется гораздо легче (она и сама училась этому много лет); воспитать в себе привязанность гораздо легче тому, кто представляет, как она выглядит.

– Мама счастлива? – спрашивает она.

– По-моему, да, – отвечает он. – Хочется верить. – И после этого: – А ты?

– Я уже достаточно взрослая, чтобы об этом не задумываться.

– Ты так похожа на нее, – говорит он.

– Как вы можете судить? Вы меня совсем не знаете.

– Надеюсь, за этим дело не станет, – отвечает он. – Надеюсь, у нас будет возможность узнать друг друга получше. Вам бы надо как-нибудь приехать к нам в гости.

Она пытается выдавить улыбку.

– Я серьезно, – говорит Маршалл. – Она была бы в восторге. Вы видели Редвудс? А Монтерейский залив? Мы могли бы организовать родственный сбор.

– Вероятно, могли бы, – соглашается Джулия. – У нее… – Она прочищает горло. – У нее ведь хорошие отношения с вашими детьми, верно?

– Ну да. В особенности с моей дочерью Лидией.

– Насколько хорошие? – Это как расшатывать больной зуб. – Прямо… буквально с первого дня?

– Нет, что ты. – Маршалл слабо улыбается. – Пока притерлись… Мои дети очень преданы своей матери, и я их не виню. Они были против моего повторного брака. А с ней, с твоей мамой, не так-то просто найти общий язык.

– Да уж, – говорит Джулия. – Совсем непросто.

– Равно как и с Лидией. Думаю, на этой почве они и сблизились. Каждая встретила свое отражение. На самом деле это Лидия уговорила ее приехать сюда на выходные. Устроила ей настоящую головомойку, твердила, что это безумие – отказываться, когда ее пригласила ты.

Сама она никогда не находила в себе сил затеять скандал с матерью, да и мать никогда не казалась ей достаточно сильной, чтобы такое выдержать; у нее в голове не укладывается, как это может выглядеть – случайная перебранка с Анитой, перебранка, которая грозит положить конец всему.

– Это не столь мучительно, – мягко говорит Маршалл, – когда происходит без участия твоих родных детей.

– Угу, – отзывается она. – Это так.

И думает – естественно, а как же иначе? – о Хелен Руссо.

56

Не все и не всегда складывалось ужасно. Даже по статистике все подряд не может быть ужасным. Они с матерью вместе смотрели «Остров фантазий», «Скорую помощь» и ночные местные программы о неблагополучных личностях, исполняющих караоке. Они ходили пешком на озеро Симфони, чтобы покормить уток черствыми булочками. Они разогревали в микроволновке оливковое масло, наносили его на волосы и расчесывали, чтобы не секлись кончики; они листали каталог «Сиэрс» и на каждой странице выбирали самые желанные товары. Это был белый шум, серое вещество, из которого состояла их совместная жизнь: пристрастие к леденцам-колечкам «Лайф-сейверс», зимним курткам и кондиционеру для волос, взаимная одержимость женщиной из квартиры напротив, что на третьем этаже: там в гостиной вместо обычного дивана и кресел стоял полный комплект надувной мебели для бассейна. Какое-то время они с матерью все делили на двоих. Танцевали на кухне под полные альбомы «The Supremes A’Go-Go», и «Runaround Sue», и «Hunky Dory»; когда мать приходила домой, Джулия всякий раз ощущала что-то хорошее в воздухе, который та приносила с улицы; они вместе выбирали какой-нибудь рецепт и принимались готовить – им требовался контекст: нечто такое, что удерживало их в одном помещении (хоть кексы, хоть банановый пудинг) – и быстро отходило на задний план: ее мать, взвинченная после рабочего дня и вдобавок после вечернего присмотра (без особого рвения) за чужим ребенком, начинала подпевать, а за ней через минуту и Джулия: «Люблю тебя и больше никого», а если начиналась подходящая песня (отвечающая определенным требованиям, как то: невнятное содержание, выверенное соотношение причудливости и душевной боли,