Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Дело касается многого.

– Вероятно, я принял ошибочное решение. – Он потирает лоб. – Или… даже не знаю… был слишком зол, или не все продумал.

– Да нет, скорее всего, продумал, – ровным тоном говорит она. – Тебе это свойственно.

Марк ее оберегает, спору нет; хотя бы в этом ее мать права.

– Прости меня, – говорит он. – За то, что с тобой не поделился.

– Это ты меня прости за…

Какой избыток великодушия с обеих сторон. Во всем остальном – великодушия не хватает.

– …за рвоту фонтаном. Не так я должна себя вести. Разве я не должна сейчас вместе с мамой Санни готовить бонбоньерки с миндалем? Разве не должна пить чай?

– Хочешь чаю?

– Нет. А должна бы хотеть. Боже мой. До чего же мы старые. А я еще… Нет, это по-детски. Я – возрастная. И держаться должна соответственно.

– Джулс, – говорит он; его рука, словно ремень безопасности, обхватывает ее пояс, и она прижимается к нему спиной. – Ты держишься отлично.

– Правда? – спрашивает она. – Я пока не… Разве я…

– Ш-ш-ш, – останавливает он, а потом игриво шепчет ей на ухо: – «Бонбоньерки с миндалем» – это эвфемизм?

– Вовсе нет, – отвечает она, опуская голову ему на грудь. – Нет, Марк: это традиция времен Войны за независимость.

55

Она надеется, что из-за эмоционального потрясения и слишком большого количества вина сможет уснуть крепко и проспать долго, но наутро обнаруживает себя в привычном состоянии: просыпается в пять утра, сна уже ни в одном глазу, а рядом дремлет Марк. Она перекатывается на бок, чтобы за ним понаблюдать. Что поразительно: раньше она досадовала на его присутствие; что еще более поразительно: она думает об этом под какофоничный саундтрек его храпа, который диссонирует с величественным пейзажем его лица. Она касается его щеки, укутывает его пледом и выскальзывает из постели.

Кухню освещает еще не розовый, но уже серо-голубой свет, какой всегда нравился ей более всего: сейчас – потому, что помогает думать, а когда-то давно – просто из-за сопутствующей ему тишины, потому, что в пять утра человеку редко приходится держать ответ перед кем бы то ни было. В прихожей она находит толстовку – огромную толстовку Марка – и накидывает ее на плечи. С похмелья у нее раскалывается голова, скрежещут зубы и нервы. Она замечает уже сваренный кофе, когда ее органы чувств улавливают мускусный запах сигаретного дыма. Она наливает себе чашку, когда видит во дворе Маршалла, сидящего на ступеньках черного хода. Привстав на цыпочки, она пытается воспользоваться этим беспрепятственным доступом к его личному «я», когда он не догадывается, что она смотрит. Она не знает, как к нему относиться – к мужчине, который любит просторные рубашки с короткими рукавами и касается локтя ее матери, когда проходит мимо нее, дабы напомнить, что та все еще существует и кто-то ее любит.

Она отпивает глоточек кофе (почти едкого, гораздо крепче того, который варит сама), направляется к двери черного хода и осторожно стучится в нее изнутри, чтобы его не потревожить.

– Доброе утро, – говорит она, и он машет ей сигаретой.

– Надеюсь, не помешал.

– Вовсе нет. Спасибо, что приготовили кофе.

– Твоя мама говорит, у меня получается слишком крепкий.

– Видимо, у нас с ней все же есть несколько точек соприкосновения.

– Если хочешь, присоединяйся, – говорит он, и через секунду она соглашается, поплотнее запахивая толстовку. – Ничего, что я курю?

– Если не с ментолом – ничего.

– Уф! – выдыхает он, отстраняясь от нее. – Это не так-то просто скрыть.

– Мама еще спит?

– Ага.

– Ей полезно, – говорит она не слишком благожелательно.

Прежде чем ответить, он затягивается сигаретой.

– Рискую выйти за рамки дозволенного, – говорит он, – но ты не отдаешь ей должного.

Она громко, театрально смеется, представляя, как птицы просыпаются в своих гнездах.

– Да, – говорит она, – в этом всегда была загвоздка, на сто процентов.

– Не хочу сказать, что… – Он прокашливается. – Не берусь судить, каково тебе было в юности. Но она думает о тебе лучше, чем можно представить. Тревожится о тебе.

– Я в порядке, – говорит она.

– Тревога не всегда рациональна. – Он улыбается. – Ты ведь тоже мама. Тебе ли не знать.

– Если она тратит хотя бы сотую часть того времени, что я трачу на мысли о своих детях…

– У тебя все сложилось по-другому, Джулия.

Она медлит.

– Если вы окажетесь каким-нибудь мошенником, я без колебаний вызову федералов, – говорит она.

– Чувство юмора, знаешь ли, передалось тебе от нее, – говорит он.

– А ей, быть может, передается от меня.

– Разговор ведь не о деньгах, – говорит Маршалл. – Разговор о… У тебя всегда были варианты. Возможности. Есть любящий муж, подруги, работа, которая тебе по душе.

– Я старалась, – говорит она. – Такое само не идет в руки – все это нужно найти.

– Понимаю. Я лишь о том, что у тебя совсем не такой образ жизни, какой выпал твоей маме.

– Я сама его выбрала.

– По-твоему, все так просто?

У нее вспыхивают щеки.

– Конечно нет.

– Она счастлива, что у тебя все это есть. И подчеркну. Она говорила мне это много раз. И хочу тебе сказать, что я тоже. За тебя счастлив. На протяжении этих лет я так много о тебе слышал, что мне уже кажется, будто мы знакомы. И я за тебя болею. Вместе с твоей мамой.

– Понятно, Дедушка Мороз, – с чувством неловкости говорит она.

– Я люблю твою маму, Джулия. А значит, люблю и тебя. Просто хочу, чтобы ты это знала.

– Ну, я… Спасибо.

Маршалл улыбается.

– Не стоит благодарности.

Откинувшись назад и поднимая лицо к солнцу, он неспешно делает очередную затяжку, как свойственно курильщику, получающему наслаждение от каждой сигареты. Джулия тоже откидывается назад и закрывает глаза: солнце греет ей кожу, под веками распускаются черные созвездия.

– Мама ведь не сказала тебе, что мы поженились? – спрашивает он.

Распахнув глаза, она моргает. Не иначе как ей понравился этот мужчина, потому что у нее возникает желание солгать.

Но он, похоже, замечает ее колебания.

– Все нормально, – говорит он. – Я просто полюбопытствовал. Заметил, как ты глядела вчера за ужином, и призадумался.

– Нет, не сказала. Она… Вы устраивали свадьбу?

– Очень скромную.

– А ваши дети там были?

Теперь колеблется Маршалл.

– Она не захотела меня звать, – говорит Джулия.

– Она думала, ты не захочешь присутствовать.

– Вы, наверное, решили, что я… – Джулия натужно смеется. – Боже, вы все, наверное, считаете меня жуткой склочницей.

Но ей больно это произносить, и она вздрагивает от горечи в собственном голосе. Разумеется, она помнит, как исказились жалостью лица родных Марка, когда она