Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Но…

– Надо признать, – продолжает Хелен, – что существует особый род удовлетворения, который приходит, когда к тебе прислушивается молодой собеседник, но все мои дети к тому времени уже разъехались, и, когда появилась ты, чтобы заполнить собой пустоту, это было сродни чуду. Но в основном мне просто нравилось разговаривать с тобой, Джулия. Я чувствовала к тебе сильную привязанность. И, честно говоря, разве это такая уж плохая мотивация – жалость? Просто одним людям приходится труднее, чем другим; разве зазорно это сознавать? Сознавать, что ты можешь предложить другому нечто такое, чего ему, возможно, недостает? Ведь лучше так, чем предоставить другому бессмысленно ходить кругами?

– Да, – говорит Джулия, потому что по опыту знает: так оно и есть.

– У меня есть несколько подруг, которые нынче живут в домах престарелых, так вот: родные дети наняли для них, так сказать, платных компаньонов, – продолжает Хелен. – Не сиделок, а просто людей, которые заходят перекинуться с ними в картишки или сообща разгадать кроссворд. Раньше меня это очень печалило, даже чисто теоретически, а теперь я не могу понять, что представляет собой такое решение: то ли это самый великодушный, то ли наименее великодушный из возможных поступков. Любить другого настолько сильно, чтобы купить ему друга? Будь у меня такая возможность, я бы например, сделала это для своих сыновей, когда они были маленькими; и ты бы тоже сделала все для своих детей, чтобы они никогда не чувствовали себя одинокими.

Время от времени она, лежа в постели, до сих пор ощущает призраки тел Бена и Альмы, прильнувших к ней, их теплые спинки, которые прижимались к ее груди, когда она гладила каждого из них по головке, надеясь избавить от дурных снов или психосоматических болей в животе; она потеряла счет безобидным обманам, к которым прибегала, дабы уберечь их от лишней душевной боли или слишком раннего знакомства с наименее сносными аспектами этого мира.

– Две-три мои подруги по-настоящему прикипели к тем наемным друзьям, – не останавливается Хелен. – Да, они подружились вопреки обстоятельствам. Можно сколько угодно повторять, что родные дети должны навещать их чаще – конечно, должны, – но кто рискнет утверждать, что старики не получают еще больше пользы от того, что проводят время с друзьями? Можем ли мы кого-либо винить в этом сценарии? – Хелен пожимает плечами и снова откидывается на спинку кресла. – Если мои мальчики не будут меня навещать после продажи дома, я их поубиваю.

Джулию всегда раздражали знакомые, которые тоскуют по домам своего детства: она помнит, как одна из ее бывших соседок по общежитию рыдала так, будто потеряла кого-то из близких, когда ее родители вынужденно переехали из собственного дома в квартиру, но она не может назвать бурлящие в ней эмоции иначе, нежели территориальной ностальгией по выцветшему на солнце деревянному настилу веранды, по каплям, стекающим из водосточных труб, по всему тому, что составляет дом как таковой, дом, куда не ступала ее нога уже двадцать лет, но который по-прежнему так много для нее значит.

– Вы продаете дом?

– Угу. – Хелен смягчилась. – Ты, конечно, все схватываешь на лету. Мне невыносимо об этом думать, потому и несу всякую чушь. Это жилище приберет к рукам какой-нибудь маклер или пластический хирург с одним ребенком и лишенной вкуса женой; они тут же разнесут кухню и все ванные комнаты, соорудят отвратительную пристройку для игры в сквош или комнаты психологической разгрузки, и через год этот дом будет неотличим от соседних. Конечно, глупо привязываться к столь… материальному, что ли… объекту. Где у меня было бог знает сколько привилегий. Но, положа руку на сердце, мне очень грустно, Джулия.

– Неужели… Но куда вы денетесь? Если дом… – В ее представлении они неразделимы, Хелен и ее фон, ее атрибуты, и на нее накатывает странная паника, словно бы Хелен перестанет существовать без этого окружения, как в той древней страшилке (которой некогда так боялся Бен) о женщине, чья голова крепилась к шее шелковой лентой.

– «Кедровый холм», – говорит Хелен, и Джулия на секунду замирает, представив себе настоящий кедровый холм, где поселится Хелен, будто эльф или дриада, но потом вспоминает, что в соседнем пригороде недавно появился обширный комплекс для престарелых – в прискорбной близости от свалки. Трудно представить, что Хелен будет жить в таком вот месте, а не здесь, и невозможно представить, что такая гламурная и независимая женщина, как Хелен Руссо, поселится в так называемом комплексе.

– Не надо делать такое лицо, – сухо смеется Хелен. – Понимаешь, я все время твержу своим детям, как депрессивно это звучит. Господи, может, и впрямь им стоит купить мне друга? Но я приняла решение два года назад, а место освободилось только сейчас. Ты вдумайся. Кстати, о депрессивном. Место освободилось.

А как она себе это представляла? Допустим, Хелен – самая бодрая восьмидесятипятилетняя старушка во всем Чикаголенде, но как-никак ей восемьдесят пять, и Джулии совестно, что она до сих пор упускала это из виду.

– Это просто место жительства, верно? – рассуждает Хелен.

– Я приеду в гости, – говорит Джулия. – Если можно.

Хелен открывает глаза и улыбается.

– Значит, ты все же переговорила с Кэлом. Он уже включил тебя в платежную ведомость?

– От меня проку будет как от козла молока, – говорит Джулия, надеясь рассмешить Хелен.

– Считай, что у тебя есть постоянный пропуск, – говорит Хелен. – Приезжай в любое время.

58

На свадьбу Альма надела проверенные похоронные вещи: отделанное кружевом черное платье с длинными рукавами и ботинки «Доктор Мартенс»; при этом кончики волос теперь поражают своей белизной.

– Ты готова? – Джулия наблюдает за дочерью с порога ее комнаты.

Альма насмешливо разглядывает мать в висящем выше комода зеркале, перед которым сама она не изучает свое отражение, а листает телефон.

– Можно надеяться, Марго уже в пути?

– Ага.

– Это хорошо, – говорит Джулия. – Я рада.

И дочь без тени иронии в голосе отвечает:

– Я тоже.

Они скоро расстанутся: как сообщила ей Альма, Марго – «наследие четвертого поколения» в университете Брауна, и они решили начиная с сентября идти каждая своим путем, но Альма, кажется, принимает это безмятежно, встречая свой выпускной скорее с оптимизмом, нежели наоборот.

– Прекрасно выглядишь, милая.

– Спасибо, – говорит Альма. – А ты прямо так пойдешь?

Джулия опускает взгляд на свои клоунские штаны.

– Я сейчас буду готова.

– О, – Альма тянется к комоду, – а это не твое, случайно?

Ее последний тюбик «Power Raisin». Она берет его из протянутой руки Альмы, снимает колпачок, выдвигает помаду, а затем возвращает