Всё как всегда - Клэр Ломбардо

серьезности и упорства, страстного вокала, но не до такой степени, чтобы граничить с неприличием), то обе они вдруг пускались в пляс: «Да, все так, мне иначе никак»; когда Джулия была маленькой, Анита брала ее на руки, и от впадинок на материнских ключицах пахло потом, сахаром и чем-то еще, чего впоследствии было не сыскать днем с огнем. Они извивались, покачивались и кружились, иногда безудержно смеясь, но не менее часто ее мать двигалась с заученной, священной серьезностью, с атлетической грацией, словно выполняя свою работу, словно в кухне никого больше не было, словно все эти движения должны были куда-то ее привести; в таких случаях Джулия никогда толком не понимала, желательна ли ее подтанцовка, а потому отплясывала истово, с закрытыми глазами; детское тельце дергалось и размахивало руками.

«А ну-ка», – сказала однажды мать, подняла ее в воздух и зарылась лицом ей в живот; Джулия до сих пор вспоминает тот случай, потому что тогда почувствовала, что ее любят всей душой, любят просто за то, что она есть.

В какой-то момент они перестали делать это вместе, но она не могла вспомнить, когда это было в последний раз; какое-то время она продолжала делать это сама, после того как они разошлись, и ей всегда было интересно, – и всегда будет интересно – делала ли то же самое ее мать.

57

Цветочный магазин, конечно же, находится всего в миле от старого дома на Супериор-стрит. Стоя в сторонке, она следит, как сонные парнишки из числа штатных работников грузят в багажник «субару» лизиантусы на сумму в восемьсот долларов, а затем сама укладывает на пассажирское сиденье яркие анемоны, купленные под влиянием момента; цветки следят своими черными глазами, как она едет знакомым маршрутом к дому Хелен Руссо.

На подъездной аллее у нее перехватывает дыхание; в воздухе вроде бы витает мерцающий туман, хотя это, конечно, ее воображение, придающее нечто кинематографичное рядовым обстоятельствам, как ватная паутина на Хеллоуин. Прежде чем нажать на кнопку звонка, она любовно прикасается к витражу входной двери.

Пока ей не открыли, она забывает о том, что нервничает; в дверном проеме возникает отнюдь не Хелен Руссо, а какой-то мужчина, ее ровесник.

– Привет, – говорит он.

У него подстриженная светлая бородка и глубокие морщины смеха вокруг глаз, которые оказываются – тут она расслабляется – мутно-карими. В остальном он обнаруживает почти сверхъестественное сходство с Натаниэлем, чему отчасти способствует тот факт, что ей все равно приходится добавить два десятка лет к своим воспоминаниям об этом человеке, но это явно не Натаниэль, а какое-то бледное подобие.

– Чем могу помочь?

– Вы, должно быть, Кэл, – говорит она.

Вокруг она замечает мусор, свидетельство мужского присутствия, разложенные перед кустами сирени снятые водосточные трубы, а слева – небольшой холмик гравия.

Он улыбается ей:

– Вы ищете маму?

Она всегда с недоверием относилась к взрослым, которые в разговоре, обращаясь к посторонним людям, говорят о своих родителях не «моя мама» или «мой папа», а просто «мама» и «папа», подразумевая, что собеседник просто обязан знать родителей говорящего. Это также подразумевает, что говорящий все еще находится на воспитании, независимо от своего возраста. Частое и вкрадчивое повторение Санни именования «Малыш» кажется чем-то более оправданным, упреждающим излияние родительской любви, а не странным проявлением задержки развития, как у шестидесятилетнего мужчины, который все еще привязан пуповиной к матери.

Хотя, возможно, она несправедлива. Возможно, на нее накатила зависть к способности этого мужчины так легко говорить о женщине, от которой он произошел.

– Хелен, – говорит она. – Я искала… Хелен.

– Она на заднем дворе, – говорит он. – Заходите.

А сам уже распахнул дверь пошире и машет ей рукой, предлагая следовать за собой через прихожую на кухню. Она делает шаг внутрь, потом еще один, а после со щелчком неуверенно захлопывает дверь и шаркает сухими подошвами о потертый коврик.

Они – такие моменты чувственного узнавания – довольно редки, но остаются в числе самых сильных в ее жизни, как веяние духов или карандашных стружек. Дом Руссо хранит прежние запахи: тостов с маслом, лака для дерева, влажного свежего воздуха, тесного круга, где живут и любят, и это ощутимо поражает ее сейчас. Она любила этот дом, как живое существо, гораздо больше, чем свой собственный.

Здесь мало что изменилось. Беспорядка, захламленности стало больше вследствие отделочных работ Кэла: коробка со сверлами, пластиковая занавеска над входом в гостиную, но в остальном – все то же самое: небрежно брошенная на тумбочку почта, большой подвесной светильник, расписанный аляповатыми цветами, горка обуви, высыпавшейся из плетеной корзины. В ту пору ее поражало, насколько обжитым, обитаемым выглядело это место, но теперь ее собственная прихожая так же затоптана, отмечена собственным беспорядком, едва вмещает четыре тысячи пар примерно одинаковой спортивной обуви Альмы, дурацкие ледоступы Марка и ворох уличной одежки Сюзанны, матерчатые сумки с памятными надписями, навязанные всякими доброхотами, разрозненные предметы обихода, садовые перчатки, микронаушники и чайные полотенца, приспособленные для вытирания собачьих лап. Все это – хлам, просто хлам, но вместе с тем – свидетельство жизни, неуклюжей, но функциональной жизни, которая невероятным образом принадлежит ей.

Кэл ведет ее через кухню. В уголке для завтрака она видит знакомый стол; кончики пальцев вспоминают чуть липкую деревянную столешницу с въевшимися за десятилетия кофейными кольцами, кляксами джема и детского питания; то, что в других местах могло бы показаться грязью, в доме у Хелен выглядит текстурой. До слуха доносятся отдаленные радиозвуки песни Джонни Кэша, которую она не может распознать: «Я вырос вмиг, и я вырос злым». Ей отчаянно хочется увидеть здесь хоть что-нибудь свое, хоть какой-то след, доказательство существования; в пестром коллаже на дверце холодильника она тщетно ищет любую мелочь: свой номер телефона на выцветшей бумажке, рождественскую открытку, которую она прислала Хелен в год их знакомства, но сегодня уже не смогла бы узнать. Боковая стенка холодильника сплошь покрыта детскими рисунками – выполненной в смешанной технике (мелками, фломастерами и шариковой ручкой, оставившей подобие зигзагов ЭКГ) мозаичной инсталляцией из листков бумаги и страниц, вырванных из книжек-раскрасок, и Джулия тешит себя надеждой, что в эту смесь могло затесаться кое-что от Бена: не исключено, что где-то здесь погребены оттенки синего, переходящего в зеленый, свободные интерпретации собак и динозавров.

– Не расслышал: как ваше имя? – спрашивает Кэл.

– Джулия.

– Вы – Джулия? – Оглядываясь через плечо, он улыбается. – Она время от времени вас упоминает.

– Правда? – Гордость, которая ее переполняет, тоже знакома.

На задней террасе – все то же самое, включая выгоревшие цветочные подушки на креслах;