Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Франсин мне друг, – изрекает он.

– Ладно, – говорит она и добавляет: – Я знаю.

А затем вновь:

– Извини.

– Я рассказал ей, что между нами произошло, потому что не знал, с кем еще могу поделиться, – продолжает Марк. – А тебе, если честно, не признался потому, что после твоих выходок я, как мне казалось, тоже мог что-нибудь себе позволить. А кроме того, скажи я, что с ней поделился, ты бы обиделась, правда?

– Да, – отвечает она. – Еще как.

– В то время мне даже хотелось сделать тебе больно, но не твоим способом. Это бы выглядело… просто неоправданной жестокостью.

Он умалчивает, что такой же неоправданной жестокостью, но с ее стороны было рассказать ему о Натаниэле. Она встречает взгляд мужа: старый, добрый, бесхитростный Марк оказался куда более глубоким, чем выглядел со стороны… с ее стороны.

– Я готов был тебя простить, – говорит он. – В то время. У меня, вообще-то, не было уверенности, что я когда-нибудь смогу простить. Но разговор с Франсин все изменил. Позволил мне взглянуть на вещи под другим углом зрения. Она меня убедила. Простить тебя. Она помогла спасти нас с тобой, Джулия.

И еще: много лет назад ее убило бы такое откровение – что он решил сохранить их брак не по своему желанию, а по совету Франсин Граймс; однако же сейчас вот она, здесь, рядом с ним, вполне живая, что само по себе удивительно: некоторые события – и это, и, наверное, другие – остались слишком далеко в прошлом и сегодня уже не бередят душу.

– Вот почему я и помчался за ней в Филадельфию. Потому, что и она, и Брейди очень много для меня значат, и я чувствовал, что в каком-то смысле обязан ее поддержать. Быть рядом с ней – точно так же, как она была рядом со мной. Я люблю ее, Джулия.

Он оборачивается, чтобы на нее посмотреть; она чувствует странный холод, какое-то покалывание в руках, до самых кончиков пальцев.

– Я люблю ее, как… даже не знаю. Не как сестру, но и не… то есть совсем не так, как тебя, но и не… Она вызывает у меня восхищение, мне приятно быть рядом с ней, мне небезразлично, что с ней происходит. Это вещь в себе. Так было всегда и никак не связано с тобой.

Теперь ее мысли заполняет Хелен Руссо, стоящая рядом с ней в ботаническом саду; Хелен Руссо, которую она тоже всегда любила – той любовью, которую так и не смогла толком определить, любовью, ничем не примечательной – ни какой-то особой, ни семейной или интимной, без вожделений и родительских чувств, не романтической и не платонической, но и не лишенной целиком и полностью этих примет: эта любовь была просто фактом, своей собственной сущностью.

– Понимаю, – произносит она.

– Прости, что умолчал о той встрече, – говорит он. – Теперь мне совестно – я же вижу, как сильно это тебя расстроило. Но, если честно, хлопот вышло больше, чем пользы. И еще… не знаю, Джулс, наши с тобой жизни – они такие… наши. Всегда ли так уж плохо иметь что-то личное? Я не собираюсь ничего держать от тебя в секрете, но… Мы вместе почти тридцать лет, не пора ли уже доверять друг другу?

– Пора, – отвечает она. – Мы так и поступаем, разве нет?

Марк хмурится, разглядывая какое-то пятно на покрывале и теребя пальцами распустившийся стежок.

– Я – да. Что до меня – я тебе доверяю, – продолжает она. – Но смогу понять, если ты… Если это не…

Он поднимает на нее твердый взгляд:

– Я тоже. Теперь – да.

– Спасибо, – шепчет она, потому что это, возможно, самое теплое, что ей доводилось слышать, это, возможно, самый великодушный поступок Марка – оказать ей доверие после всего, что было. Возможно, еще есть шанс – неужели ее мать права? – отпустить какие-то вещи, оставить их в прошлом.

– Не за что. – Марк тянется за ее рукой.

– Я бы тебя расцеловала, – говорит она, – если бы не…

Он наклоняется и целует ее в лоб; она только-только начинает приходить в себя, когда он спрашивает:

– Что случилось с твоей мамой?

– Даже не знаю, как на это ответить, – говорит она, выпрямляясь. – Она заявила, что я набрала вес. Вообще-то, мы переговорили… о многом. – Отводя глаза, она продолжает: – Я, например, от нее узнала, что ты ей звонил и просил здесь не появляться.

Едва заметная пауза.

– Вот как, – говорит он. – Боже, Джулс, меня подстерегают…

– Сплошные сюрпризы, – подхватывает она, осторожно сдвигаясь в сторону, – правильно я понимаю?

– Я был не… Я был очень зол. Мы так старались наладить отношения. И у нее хватило наглости… Господи, так поступить с тобой опять, и не важно, знала она или нет, как больно сделала тебе в прошлый раз; я готов был ее убить. И представлял, как она вновь и вновь повторяет этот нескончаемый цикл – является к нам и сбивает тебя с ног. Я знал, какой хваткой она тебя держит, даже если… Думаю, иногда ты слишком к ней близка, чтобы это видеть, но она всегда рядом, даже когда ее нет. И после того твоего рассказа о том, как она с тобой поступила, что с тобой приключилось, я… – Он качает головой. – Я не хотел, чтобы она была рядом с тобой. Рядом с нами; просто я, глядя на Альму, думал… Я знаю расхожее клише: если у тебя есть дети, это еще не значит, что ты воспитаешь их лучше, чем твои родители воспитали тебя, но у меня не шло из головы, насколько она была уязвима. И как уязвима была ты в детстве. И как уязвимы тогда были мы, наша семья – мне думалось, мы этого не переживем. И вот снова появилась. Снова будет делать тебе больно.

Он изучает ее, и оба оценивают одно и то же, а именно ее чувства по этому поводу.

– Ты с ума сошла, – говорит он.

– Нет. – Она задумчиво качает головой. – Скорее всего, я… В глубине души у меня такое ощущение, что ты напрасно со мной не поделился, поскольку мне, наверное, предпочтительнее было бы думать, что она устранилась на все эти годы по твоему распоряжению, но тогда… То есть… разве так лучше? Твое решение в первую очередь переговорить с ней? И она ведь, боже мой, тебя послушала? Мыслимо ли представить, чтобы кто-нибудь потребовал того же от нас с тобой? И мы бы подчинились? Господи.

– Но сейчас речь идет о ней. Ты это понимаешь, правда же?