Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

вслед за бедой следует и горе. Нашу чёрную овцу волк загрыз, собака подохла, подавившись брошенной тобой костью, две яблоньки в саду засохли, куры нестись перестали, хорошего, нормального ребёнка родители, родные в детдом не сдают. Из этого дома ещё никогда не выходили порядочные люди. Бедный Муртаза попался на твою удочку. Теперь вот моего мужа со свету сжила, это из-за тебя он бросился в омут, надоело ему видеть тебя в своём доме. Глаза бы мои тебя не видели, хоть бы твои руки-ноги отсохли, сволочь, стерва…

От этих грубых, лживых, раздирающих душу слов Шамсия оторопела, окаменела. Не имея сил не то чтобы возразить или пояснить, а просто хотя бы прервать этот грязный словесный поток, Шамсия, как ужаленная, вылетела из дома, потом опять влетела, не зная, что делать, бессознательно, автоматически погладила по головкам детей, играющих во дворе в песке, и пошла искать Муртазу. Вдобавок к её глубокому горю эта чёрная несправедливость совсем выбила её из колеи, ей необходимо было срочно с кем-то поделиться своими переживаниями, кому-то излить душу, найти кого-то, кто, если даже не защитил, то хотя бы понял её.

Теперь в этой чужой стороне у неё остались только муж и две дочери. Да у неё же есть законный муж, который не должен позволить кому-либо обижать свою жену, он должен сделать матери внушение, остановить эту ведьму.

Наконец, она кое-как разыскала своего «жирафа». Что ни говори, а мужчины умеют себя утешить, её суженый вовсю храпел на сеновале. Шамсия принялась его будить:

– Муртаза, вставай, давай возьмём детей и уйдём из этого дома. Твоя мать втоптала в грязь моё человеческое достоинство, нанесла мне кровную обиду. Почему молчишь? Притворяешься спящим, что ли?

Не уловив со стороны мужа никакой реакции, она, наконец, поняла, что он вдрызг пьян, и сейчас ему море по колено.

Так и не сумев разбудить мужа, Шамсия побежала в свою школу и, забыв даже постучать, влетела в кабинет директора. Директор школы, очень удобный в общении, покладистый, дипломатичный человек, хотя уже давно перевалил за шестьдесят, но работал, дело своё знал, держал нос по ветру. Это был седовласый старый коммунист с обвислым лицом, с тонкой полоской усов под носом. Молодые посмеивались над некоторыми привычками своего директора. За то, что при встрече с коллективом он не разговаривал с людьми своими словами, а читал по бумажке заранее заготовленную речь, его прозвали «бумажным соловьём». Те, кто постарше, зная его биографию, относились к этой его привычке с пониманием. В своё время, за то, что он говорил не по бумажке, а то, что думал сам, он провёл восемь лет в сталинских лагерях. Хотя теперь уже страна и народ добились некоторой свободы слова, но, говорят, директор поклялся впредь высказывать только официальное мнение, только то, что напечатано в официальной прессе. Как говорится, на молоке обжёгшись, на воду дуешь.

Молодого специалиста Шамсию Вали-ага, Вали Загитович, принял очень благосклонно, дал ей уроки в удобное для неё время, зная, что у неё маленькие дети, постарался поменьше возлагать на неё общественных нагрузок. Вообще, Шамсия очень легко вошла в учительский коллектив и стала в нём своим человеком. То, что Шамсия влетела в его кабинет без стука, директор воспринял как должное. Конечно, такая большая потеря! Директор и сам участвовал в похоронах своего приятеля Миннуллы. К состоянию женщины он отнёсся с пониманием. Слова утешения, хотя и не были записаны, но знал, что сумеет их найти, не растеряется. Именно поэтому он не обратил внимания и на то, что Шамсия, широко открыв дверь, забыла её закрыть за собой, и на то, что ворот платья у неё застегнут не на все пуговицы и лицо покрыто красными пятнами.

Но в следующий момент её вид и состояние поразили немало повидавшего в жизни директора: лицо смертельно бледное, вся дрожит, не знает, куда деть руки, волосы беспорядочно разбросаны по плечам, взгляд тусклый, затравленный.

– Шамсия Абраровна, возьмите себя в руки, что же вы так убиваетесь, этим ведь Миннуллу не вернёшь.

– Да нет, Вали Загитович, я к вам по другой причине. Не могли бы вы найти какую-нибудь комнату в школе, чтобы мне с детьми временно пожить.

– Что случилось? Это для меня новость. Дом у вас просторный вроде, – проговорил директор, почувствовав что-то неладное. В доме, из которого вынесли покойника, особенно если это был хозяин, всегда происходит что-то сверхъестественное.

– Меня свекровь очень сильно обидела и унизила, – проговорила Шамсия, вытирая кулачком слёзы, – говорит, я детдомовка, в их дом принесла несчастья и из-за меня погиб её муж.

Директор вспомнил, что в молодости, слегка подвыпив, Миннулла давал жене самые резкие характеристики и говорил: «Всё, терпения больше нет, хоть иди и вешайся». Теперь вот до чего уже дошла значит, выгнала из своего дома послушную, покорную молодую женщину, дитя природы.

– Да что это она, с горя умом помешалась, что ли? Я чувствую, что тебе тяжело жить в этом доме. Может, потерпишь, может, отойдёт хоть немного?

– Боюсь, я уже не смогу отойти, Вали Загитович. Я уж долго терпела. Я ведь тоже человек, хоть и сирота. Не в капусте же меня нашли, были и у меня отец и мать.

– Не знаю, кого уж ей надо, этой старухе. С одной невесткой не ужилась, теперь другую тиранит. Та, правда, не стала дожидаться рождения ребёнка, уже через три месяца, кажется, сбежала.

От этих директорских воспоминаний у Шамсии и без того большие карие глаза ещё больше расширились и полезли на лоб. Всё помутилось перед глазами, будто чёрные тучи закрыли весь мир.

– Разве Муртаза уже был женат? Выходит, я его вторая жена?

Постоянно крутясь между работой в школе и своими близняшками, даже в переменки бегая к ним, ни с кем, кроме своего семейного круга, не общаясь, Шамсия оказалась не в курсе этого «большого» секрета. Муртаза об этом ни гу-гу, ни слова. Может, кто-то поддразнивая, и намекал ей на это, но она, простодушное дитя природы, не обращая внимания ни на какие сплетни, пропустила мимо своих маленьких прозрачных ушек. Её коллеги, зная своенравный характер её свекрови и жалея её, видимо, старались прошлое не ворошить.

Директор, поняв, что выдал чужой секрет и невольно оказался в роли сплетника, доносчика и ещё бог знает кого, почувствовал себя крайне неудобно. Проклиная свою неуклюжесть, он стал механически теребить лежавшие на столе бумаги, как бы внимательно перечитывая каждую.

«Надо же, оказывается, ей ничего не сказали, уж лучше бы она узнала эту новость от