Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

кого-нибудь другого или вообще бы не узнала, хотя это вряд ли возможно. Вся деревня в курсе. С другой стороны, уличные балаболки ей могли донести этот факт с искажениями, преувеличениями, в более оскорбительной для неё форме», – пытался успокоить себя Вали Загитович.

– Так, Шамсия Абраровна, разве Муртаза сам не сказал вам об этом, хотя бы уж после женитьбы?

– Нет, не помню… – выжала из себя Шамсия еле слышным голосом и со словами «сейчас вернусь», мигом выбежала из кабинета. «Быстрей, быстрей, всё узнать, прояснить, выяснить отношения». Перед глазами круги, сердце стучит, будто хочет выпрыгнуть из груди. Короткие полные ноги переставляются со скоростью велосипедных колёс. Какая-то дьявольская сила вселяется в человека в стрессовых ситуациях, когда он испытывает жажду мести и чувство кровной обиды, унижения или оскорбления.

Детей во дворе уже не было. Видимо, зашли в дом. Шамсия с лёгкостью, почти не чувствуя своего тела, по самодельной лестнице взлетела на сеновал и прыгнула на продолжающего беспечно храпеть Муртазу. Сидя на нём верхом, она принялась лупить его изо всех сил кулачками по груди, по плечам, отхлестала его по щекам, стараясь выместить накопившиеся обиды и гнев. А «жираф» что-то бормотал сквозь сон, бессознательно пытаясь защитить себя руками, но так и не проснулся, видимо, слишком сильно было отравление некачественной поддельной водкой.

Таким образом, выплеснув на Муртазу свою самую сильную злобу и гнев, она почувствовала себя как выпустивший воздух шар, вся обмякла и, не спеша, снова направилась в школу. Бежать уже не было сил, да и спешить было некуда. Были бы живы родители, взяла бы она своих двоих дочек и вернулась бы в родительский дом, но их нет, и ей некуда пойти. Хорошо ещё школа есть, здесь она, кажется, нашла своё место, её хорошо приняли в коллективе, полюбили. Спасибо и директору. Он, пытаясь загладить свою вину за то, что проболтался, к её возвращению уже подготовил решение проблемы.

– Можно было бы и в школе найти какое-нибудь помещение, но тебе самой перед людьми, перед учениками неудобно будет. Здесь недалеко в переулке есть пустующий (чуть было не сказал «заброшенный») дом. Хозяйка дома Саима-апа уже третий год живёт в Челябинске у детей. За это время ни разу не приезжала. Ключи она мне оставила, чтобы при необходимости какая-нибудь учительская семья могла там пожить. Я попросил, чтобы со школьного склада принесли кровати, матрацы, одеяла. Сядь, немного успокойся, ничего, всякое бывает, всё образуется. Не ты первая, не ты последняя. Жизнь – это борьба противоречий. Каждый должен сделать свои ошибки и исправить их, у каждого своя судьба.

Все знали слабость Вали Загитовича, впрочем характерную для большинства людей его возраста, – давать советы, поучения, читать проповедь, особенно, когда есть внимательный слушатель. Если представлялась возможность кому-нибудь рассказать поучительную историю, то он готов был пожертвовать обедом и остаться голодным.

– К сожалению, люди хуже самых хищных зверей. Звери тоже грызутся из-за пищи, но эта грызня никогда не завершается убийством, просто слабые сдаются, отходят в сторону. А человек, разумное существо, венец природы, никак не может успокоиться. Свою и без того коротенькую в масштабе истории жизнь сокращает, мстя себе подобному, проливая кровь.

Мудрые слова и советы Вали Загитовича не доходят до разгорячённого сознания молодой женщины. Надо же две беды в один день. Не день ли затмения сегодня в природе? И всё же неторопливая речь директора, текущая, как давно вошедшая в берега речка, умиротворяюще подействовала на молодую учительницу.

– Не могли бы вы мне дать кого-нибудь, чтобы помогли мне переехать.

Директор, не поленившись, вышел из кабинета и привёл двух девушек, секретаря комсомольской организации и пионервожатую.

– Помогите, пожалуйста, Шамсие Абраровне переехать с детьми в дом Саимы-апа.

Девушки переглянулись, ничего не понимая. Кто же добровольно согласится переехать из таких хором, в которых живёт учительница, в этот бабушкин сарай. Всё ещё заглаживая допущенную им ошибку насчёт женитьбы Муртазы, Вали Загитович спас Шамсию от дальнейших расспросов.

– Знаете, девочки, это временно. Дети, да и Шамсия Абраровна сама, боятся оставаться в доме покойника. Вот пройдут поминки на седьмой, сороковой день, может год, тогда и вернутся.

Шамсия и сама охотно приняла эту версию и впоследствии так и объясняла всем любопытным.

Когда Муртаза очнулся, солнце уже ушло за Мулла-гору, на дворе стояли сумерки. Всё тело у Муртазы, как избитое, ныло, болело, лицо горело, со стоном он кое-как слез с сеновала и добрёл до дома. Мать, чернее тучи, не включая огня, сидела на своём пёстром сундуке. Молящихся старушек не было, видно, разошлись по домам.

– А где Шамсия, дети, кто-нибудь их на чай, что ли, увёл? – проговорил, ничего не подозревающий «жираф», потирая заспанные глаза.

– Твоя детдомовская уродка оскорбила меня, забрала своих детей и от нас ушла. Скатертью дорожка. Она приносила в наш дом одни несчастья, одно за другим.

Ещё не совсем протрезвевший Муртаза, всегда боявшийся матери и бывший её покорным рабом, тут не на шутку рассвирепел, подняв свои длинные руки, грозно ринулся на мать.

– Это ты их выгнала? Куда они ушли? Как я тебе жён напасусь, одну выгнала, другую… Пора тебя саму уже жёсткой метлой вымести отсюда. Отец, если хочешь знать, только из-за тебя, чтоб от тебя избавиться, в реке утоп.

Муртаза, никогда в жизни ни слова не сказавший матери поперёк, наконец, сломался, его терпение лопнуло. Бушуя, как проснувшийся вулкан, он помчался искать жену с детьми.

Следы привели его в дом старушки Саймы. Согнувшись в три погибели, он кое-как втиснулся в низкую узкую дверь и прошёл внутрь. Ни о чём не ведающие малышки, увидев отца, обрадовались, весело щебеча, подбежали к нему. Шамсия, загнув полы короткого летнего платья, согнув свои полные ноги, мыла пол, скребя его большим острым ножом.

Глядя на неё, у Муртазы, ещё не знавшего, что он уличён в своём «тёмном» прошлом, сердце обливалось кровью от жалости и сочувствия, от понимания своей вины перед семьёй. В этот момент он до боли осознал как он любит свою круглую и тугую, как мячик, жену, что любит её именно такую, какая она есть. «Как же я смогу ей теперь помочь, неужели останемся в этом сарае?» – думал он, некоторое время стоя как вкопанный, затем, оглядевшись по сторонам, наконец, произнёс:

– Я, Шамсия, ничего не понимаю, что случилось? Что это за комедия?

До сих пор не смотревшая в его сторону, Шамсия выпрямилась. С мокрой тряпки в её руках тихо капала вода… кап…

кап… Будто капли судьбы. В этот момент разгорячённая молодая