Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

на первый взгляд выглядела обычной, вполне благопристойной деревенской старушкой со следами былой красоты. Длинная шея, выразительные зеленоватые глаза, сохранившая стройность фигура могли привлечь к ней внимание и внушить почтение. Только близкие за глаза называли её ведьмой или бабой-ягой и старались держаться от неё подальше. Правда, зрение у свекрови плохое, но она не хочет в этом признаваться, тщательно скрывает. Да и печень серьёзно беспокоит, частенько желчь, разливаясь, подкатывает к горлу, вызывая изжогу. Именно этой самой желчью близкие объясняли её манеру думать одно, а говорить другое, её способность на ровном месте разжигать крупные скандалы. С появлением в доме невестки – совершенно постороннего человека – она всю свою желчь вылила на беззащитную Шамсию, совсем не утруждая себя какой-либо сдержанностью.

– Я как только тебя увидела, сразу сказала сыну: эта интернатская дворняжка тебе, человеку из хорошей семьи, не пара, – говорила она.

– Не понимаю, что вы хотите сказать, как это человек из интерната – государственного учреждения – может быть дворняжкой, – отвечала Шамсия, прикидываясь дурочкой, хотя мысль свекрови была предельно ясна.

– Мало того, что ты без роду, без племени, да ещё и тупая, оказывается. Делать ничего не умеешь, мужем не дорожишь.

Последнее обвинение Шамсия перенесла особенно тяжело. Волна горькой обиды и ненависти подкатила к горлу, но молодая женщина сумела взять себя в руки и остановить эту волну. А свекровь, не получая отпора, распалялась ещё больше, находя особое удовольствие в унижении беззащитного существа.

– С появлением в доме невестки, добрый дух покинул наше жилище, вместо него вселился шайтан, – сказала она как-то при соседях.

Услышав о себе такое, Шамсия, поначалу боявшаяся не то чтобы слово сказать свекрови, а сникающая от одного её холодного взгляда, наконец, поняла, что настало время показать свои зубки, злость можно победить только смелостью.

– Вы ведь не учите меня ни домашним делам, ни делам по хозяйству, видно, у самой-то умения не очень. Мне говорили, что моя свекровь – самая злая старуха деревни. Оказывается, это правда. Как я дорожу мужем, вам демонстрировать не собираюсь. Муртаза об этом сам знает, – проговорила она и резко вышла из комнаты.

И действительно, Шамсия хотя немного и представляет себе деревенский быт, но как им управлять, не знает. Да и откуда ей это знать. Её ведь никто нигде этому не учил, никто не готовил её к ведению повседневной бытовой жизни. Она умеет маршировать: левой, левой, хорошо помнит все пионерские и комсомольские песни, до блеска может облизывать ложки и тарелки. А счастье, оказывается, не даётся только лишь богатством, высшим образованием и грёзами. Каждая живая душа должна иметь место, своё гнездо, дом, квартиру, где тело может спокойно отдохнуть.

Некоторые, не успев ещё до конца свить гнездо и украсить его по своему вкусу, тут же начинают его разорять, разрушать. Наверное, это и есть испытание, посланное человеку свыше. Видимо, Шамсие она послана в образе её свекрови. Лишь бы её Муртаза был жив-здоров. Он, хотя и не смеет ослушаться матери, в обиду её не даст. Говорят же, женское счастье – от мужа, а мужское – от жены. Сгустившиеся над нею тучи, когда-нибудь рассеются, наступят, наконец, ясные дни. Злость свекрови тоже не вечна, скопившиеся в её мозгу обиды на кого-то, за что-то наконец-то иссякнут. Надо вести себя тихо, постараться как-то не связываться с ней, лишь бы сама не приставала. Но после одного трагического события, произошедшего в их семье, их пути-дорожки разошлись окончательно.

Хотя нетрудно догадаться, по какому пути могли развиваться дальнейшие отношения свекрови и невестки, неожиданный трагический случай внёс серьёзные изменения в судьбу молодой семьи. Отец Муртазы, совершенно здоровый деревенский мужик, нежданно-негаданно погиб, утонув в речке. Видно, судьба такая. Другое объяснение тому, что произошло, найти трудно. Миннулла-абый часов в семь вечера ушёл из дома, сказав: «Пойду пройдусь, что-то на душе неспокойно». И только на другой день принесли домой его тело.

Обычная картина: за деревней протекает маленькая безымянная речушка. Она, в голодные военные годы, кормившая сельчан рыбой, раз в год во время ледохода гудела, шумела и бурно разливалась, затем успокаивалась, снова входила в свои берега, а в жаркие летние дни почти совсем высыхала, но две глубокие воронки всегда были заполнены водой, илом и какой-то мокрой слизью. Одну из них называли «шайтанским омутом». Когда-то на ней стояла мельница, вовсю крутились жернова, мололась мука.

Миннулла, будто ища свой конец, заложив руки за спину, задумчиво шёл мимо этого «шайтанского омута», как вдруг услышал испуганные детские голоса: «Рашид утонул! Рашид попал в воронку! Рашида шайтаны затянули». Миннулла мгновенно, насколько ему позволил возраст, спустился к воронке. Действительно, голова семи-восьмилетнего мальчика, как поплавок, то ныряла, то выныривала из воды. Миннулла, сняв резиновые калоши, вошёл в воду. Сам почти с головой уйдя в воронку, нашёл мальчика, схватил за подмышки и, приподняв, выкинул на мелкое место, но вдруг земля из-под его ног стала уходить вниз, унося с собой Миннуллу, не отпуская его ног и не давая вытащить тело, будто какая-то злая сила волокла его к себе навечно, шепча: «Не сопротивляйся, Миннулла, скоро тебе будет хорошо, душа успокоится». Мальчики видели, как Миннулла, то ли прося помощи, то ли прощаясь с белым светом, два раза махнул рукой. Тело Миннуллы не всплыло, даже баграми не смогли его вытащить. Только на другой день, приехавшие из Казани водолазы кое-как с большим трудом освободили его из подводного царства. Врачи сказали, наверное, сердце схватило.

Шамсия очень тяжело перенесла эту утрату. Свёкра она уже успела принять как родного отца. Да и он во всём старался ей помочь, то и дело повторяя: «Не обижайте мою дочку, не трогайте мою дочку», хотя его никто особо и не слушал.

Когда после похорон родные разошлись, Шамсия, искренне желая разделить горе своей свекрови, как-то утешить и быть ей опорой в столь трудный час, села рядом с охающей и стонущей старушкой на кровать, погладила её по спине и обняла за плечи. Дальнейшее развитие событий Шамсия не успела ни понять, ни осознать.

Вдруг в одно мгновение, будто чёрт подменил бедную горюющую старушку, только что утиравшую слёзы уголком головного платка, с живостью, которой могли бы позавидовать молодухи, она вскочила, скинула с себя руки Шамсии и, встав перед растерявшейся и ставшей ещё ниже ростом женщиной, свирепо брызжа слюной, наполнила всю комнату грязной, грубой бранью:

– Скажу-ка я тебе всё, что у меня на душе накипело. Ты принесла в наш дом беду, одну за другой, а