Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

ничего не сказала. Не смогла. Он был такой грустный, сказал, что нам нужно обсудить его чувства: ему было стыдно за меня, я неумная, эгоистичная и самолюбивая, да еще и врунья. Он хочет мне добра, хочет сделать из меня человека. А я обиделась… Я не имею права обижаться, моя обида неправильная, все мои чувства неправильные, это я во всем виновата. Конечно, он прав: я сама во всем виновата. Я прошу у него прощения. Я верю ему. Да и как я могу не поверить? Кто я рядом с ним? Он говорит на четырёх языках, а я говорю на иврите с акцентом, он знает все, а я ничего не знаю, он такой значительный, а я ничего собой не представляю. Он говорит: «Ты можешь стать человеком, только делай все, как я говорю». Когда я стану человеком, я буду его достойна. Я прожила с ним четыре года, с шестнадцати лет до двадцати, с этим ощущением: я его недостойна, он помогает мне стать человеком.

Он стал моим родителем. Мне опять, как в детстве, недостаточно быть собой. Я должна зарабатывать очки, чтобы меня признали хорошей. Любая моя оплошность – еда не готова вовремя, маникюр не того цвета, пыль под кроватью – становится поводом для упрёков, крика «как ты можешь?!». За любую мелочь – ну правда, совсем мелочь, пересоленный суп или опоздание на пять минут – я получаю оценку своего поведения и, главное, оценку себя: «Ты всегда всё портишь, ты никогда ничего не знаешь, от тебя неизвестно чего ждать…» Однажды в наказание он выключил электричество во всем доме и оставил меня сидеть в темноте. Это не издевательства, это как бы «справедливые наказания», – ведь я должна стать лучше, это делается для моей же пользы. Он вылепливает меня, выстраивает под себя, всё – абсолютно всё! – под его контролем. Если я получаю двойку, я боюсь ему рассказать: раньше я боялась маму, а теперь боюсь сказать ему.

Самое ужасное, что это всегда была смесь горького и сладкого. Ну, например, мы собираемся в гости. Он говорит, что я сегодня ужасно выгляжу, у меня дурацкая причёска, я неправильно одета… и тут же, что я всегда неправильно одеваюсь, что у меня нет вкуса… Но ведь он вчера говорил: «Какая ты красивая».

Я глупо лепечу: «Но ты же говорил, что я красивая», и тут – я не понимаю почему, я же переоделась – начинается истерика: «Мы никуда не идём… Хочешь, иди одна!». Наконец мы все-таки выходим, едем к его друзьям. …Но он не берет меня с собой. Оставляет сидеть в машине. Говорит: «Ты вся заплаканная», или «У тебя маникюр, как у проститутки»… или еще что-то, и я целый час жду его в машине. Это унизительно, да, – но ведь он вернулся! Вернулся и сказал: «Прости, любимая, я задержался». Он сказал «любимая», значит, простил и любит меня. А дома он весь вечер не разговаривает со мной, поздно вечером уходит, я в шоке – что я сделала не так? Что случилось, почему он молчит? Поздно вечером уходит, я засыпаю под утро в слезах… а утром он приходит с цветами. От него пахнет чужими духами. Он говорит: «Докажи, что это не твои духи», но как можно доказать запах?..

После любой встречи с кем-то он говорит: «Ты не умеешь общаться, ты на всех смотришь заискивающими глазами, ты всегда ждёшь одобрения». Это жестоко, и от этого я еще больше теряюсь, – но ведь он так часто бывает и в тёплом, хорошем настроении, а я и правда виновата, что так не уверена в себе… Я никогда не знала, что сейчас получу – «люблю тебя» или «у меня дела, я занят», «ты испортила мне жизнь» или «не могу без тебя жить». Одной рукой он бьёт, другой гладит, я никогда не знаю, когда меня побьют, когда погладят. Не знаю, что сейчас происходит, а иногда просто не могу отличить одно от другого. Я понимаю, что это выглядит, как будто я предъявляю список жалоб, но как еще рассказать?.. Когда я приходила домой, мне казалось, что я сейчас услышу «Марина, обувь!».

Ляля, чтобы сказать хоть что-то. При чем тут обувь?

Марина. «…Мар-рина, обувь!» – кричала мама из комнаты.

Она по звуку догадывалась, что я сбросила ботинки, а не поставила ровно. Обувь должна быть выстроена ровной линейкой. Если мой ботинок окажется на сантиметр сдвинут вправо или влево, она так горестно сожмёт губы, будто случилась беда. Мама всё время убирает, моет, чистит, – ребёнок должен жить в идеальной чистоте, еда должна быть каждый день разная. Папу она любит, очень сильно любит, смотрит на него смущённо-нежно, а при одном взгляде на меня у нее леденеет лицо, голос становится раздражённым, глаза превращаются в гвоздики. …Для меня у нее только два выражения лица: напряженное – ей нужно проверить у меня уроки, стирать, гладить, мыть, убирать, чистить, все поверхности должны быть пустые, ни случайной книги, ни забытой тетрадки, ни крошек, и удовлетворённое – поздно вечером, когда всё сделано: уроки проверены, в доме идеальная чистота, скатерть и занавески ни на миллиметр в сторону, вещи выглажены и сложены стопочками… стопочки такие ровные, что ими можно пользоваться как линейкой.

Я стою в тамбуре между входной дверью и прихожей, не могу решиться сделать шаг. …А зачем мне делать шаг? Я точно знаю, что сейчас будет, – будут ругать.

– Мар-рина, дневник, – говорит мама железным голосом, она уже заранее на меня сердится.

Со мной у нее всегда железный голос. Когда я была совсем маленькая, я часто хотела сказать «мамочка», прижаться к ней, думала – может быть, она скажет… ну, например, она скажет «Мариночка» или «Мариша».

Она никогда не говорила «Мариночка», только коротко и недовольно, раскатывая «р», «Мар-рина». Она меня воспитывает, воспитание – это строгость, чтобы я была крепкой… крепкой, еще крепче… Она хочет закалить меня, как сталь. Мама отдаёт распоряжения, она всё делает для моей пользы – этот железный голос у меня в голове: «Мар-рина, занимайся», «Мар-рина, играй», «Ну же, Мар-рина!»…

Мне нужно, чтобы мама была близкой, теплой, нежной, чтобы обнимала меня, смотрела в глаза, но она не может даже просто посмотреть на меня. Ни разу в жизни она мне не улыбнулась. Никогда не спросила, как у меня дела, а только «какие отметки?». Если четвёрка, скажет: «Ты ленивая, ты неусидчивая, ты, ты, ты…» Я знаю – я ленивая, я неусидчивая, я, я, я… А если тройка,