Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Мой настоящий успех не в театре. Мой успех в том, что я научилась не сравнивать себя с другими, не искать свою ценность в чужих глазах. Я больше не стараюсь заслужить похвалу, я знаю, что я сама себе стена и сама себе опора. Каждое утро я заново делаю шаг, делаю выбор быть слабой или сильной, думаю, что дает мне силы, а что истощение, и всё ли я делаю, чтобы не подвести себя, чтобы я могла на себя положиться. Это моя работа – быть другой собой, быть сильной. Теперь у меня есть то, что нельзя забрать: я сама. Любовь. Теперь я знаю, как любить.

Ляля. …Давай назовём твой моноспектакль «Во всем виноват Гитлер». На сцене будет сначала блокадная комната с заклеенными окнами на фоне Аничкова моста, на кровати жмутся друг к другу девочка и ребёнок. На переднем плане бельевая верёвка, девочка вешает на прищепках письма отцу на фронт. Потом снимают маскировку с окон, блокадная комната становится обычным советским жильём – стол, пианино, а на бельевой веревке висят поникшая кукла-девочка в школьном платье, красные резиновые сапожки, нотные листы. Звучат этюды Черни, музыка прерывается железным окриком «Играй!».

Затем выплывает большая, во весь экран, журнальная картинка мечты – яркое небо, белая вилла на горе, внизу море… на верёвке – кукла на каблуках и что-нибудь яркое, как будто твои яркие мечты… и куклы-мужчины. …Получается, на фоне большой истории маленькие судьбы в нескольких поколениях одной семьи: блокадные письма, кукла поникшая школьница, кукла на каблуках. …Кстати, а где моя травма поколений, нашей ветви семьи? Шучу, но не совсем. У Берты травма старшей, у маленькой Клары своя травма. Мама ведь тоже передала мне свою травму – сиротство, жизнь с мачехой, – как не передать? Где моя травма?!

Марина. Спасибо тебе, что ты приехала и мы разговариваем. У меня эмоции, а у тебя логика. Теперь всё как-то выстроилось.

Ляля. Спасибо тебе, что мы разговариваем. У меня логика, а у тебя эмоции. Теперь всё стало яснее. Мы говорили о тебе, а я многое поняла о себе. Я слушала тебя и думала: «Ужас… Ужас! Со мной такого не могло случиться!»

Марина. У тебя такого не могло быть. Ты всегда была уверенной в себе, свободной, потому что дома тебя принимали, любили.

Ляля закрывает ноутбук, бормоча что-то смущённо-ироническое вроде «Ну да, к любви нет претензий». …Ты знаешь, я вдруг – вот на этом самом месте – поняла: каждого можно сбить с ног. С каждым такое могло случиться – и случалось. Каждый может стать жертвой, это ведь не обязательно любовные отношения, это могут быть отношения с друзьями, детьми, с миром, с собой. Дело в малодушии. Что-то невыносимо, не хочешь, не нравится, – но терпишь. Врёшь себе, смиряешься, принимаешь то, что не нравится. Говоришь себе: «Ничего страшного, и вообще это не это…», или «Я сейчас уступлю, но это в последний раз», или «Ну если еще раз, тогда уже всё». Я была на твоём месте. Мне не говорили, что я неправильная, не сумею, не смогу, но я всегда ждала похвалы, жила по правилу «постаралась, выполнила, отчиталась». …Ой. Я и сейчас так живу. …Получается, ты свободна, а я нет.

Звонок, голос маленькой девочки. Мама, я не могу найти красный карандаш!..

Марина. Давай вместе поищем. Подходи к столу, открывай первый ящик, смотри в правый угол. Видишь карандаши? Нашла красный? Умница.

Голос мальчика. Мама, у меня болит живот. Живот не болит. Я просто хочу, чтобы ты поскорей пришла.

Марина. Я бегу домой!.. Буду через семь минут.

Голос девочки-подростка: Мама, не волнуйся, у нас всё в порядке. Папа скоро придёт.

Марина, смеясь. Раз у вас всё в порядке и папа скоро придёт, я буду через восемь минут.

Ляля. Семейный сценарий прервался. Ты его прервала, ты нежная мама. …Ты сказала, что знаешь, как любить. Мужчину, ребёнка. Говори быстро и чётко, как на уроке – как любить?

Марина. Ну, я могу только о себе сказать. Любишь – всё равно кого, мужчину, ребёнка, маму, – значит, видишь в человеке лучшее. Молчишь с собой и с ним про слабости, а говоришь только про силу, не обязательно словами. Общаешься с лучшим, что внутри человека, и помогаешь ему увидеть это в себе. …Я так люблю.

Ляля. …Знаешь, что важно? Берта, тринадцатилетняя девочка, выжившая с ребёнком в блокаду, передала в наследство не одно лишь бремя военной травмы, которое несут несчастные потомки… Она передала вашей ветви семьи, Соне и тебе, очень ценное наследство – способность устоять самому и спасти других, способность решать, действовать… жить, понимая, что ты не на первом месте, любить безоглядно. Девочка Берта передала хорошее наследство.

Часть вторая

Голубая кровь

О, Господи, помилуй мя

на переулках безымянных,

где ливни глухо семенят

по тротуарам деревянным,

где по булыжным мостовым,

по их мозаике, по лужам,

моей касаясь головы,

стремительные тени кружат.

И в отраженьях бытия

потусторонняя реальность,

и этой ночи театральность

превыше, Господи, меня.

Л. Аронзон

Одесса, 1944–1945 – Ленинград, пятидесятые

Что происходит в душе ребёнка, который – вдруг – без мамы? Что остаётся в душе ребёнка, если на его глазах военный кораблик взрывается огнём? Понимание, что он бесконечно уязвим, мир полон неотвратимых опасностей, в любую минуту может случиться страшное? А ребёнок, который живёт с мачехой, чувствует ли он, что мир к нему в высшей степени равнодушен?.. Как это – жить с мачехой?

Дороги военные ведут сложно, девочки, вывезенные из осаждённого города в Среднюю Азию, летом 1944 года оказались в Одессе. Как попали в Одессу, почему? Одессу освободили в апреле 1944 года, там были родственники. Очевидно, отец имел с Бертой связь, очевидно, уже можно было из Средней Азии перебраться в Одессу.

В Одессе девочки жили у сестры отца. Рада ли она была племянницам? С братом они давно уже жили в разных городах, у нее были собственные дети, дочки брата для нее – чужие дети, родственный долг, вынужденная обязанность. В лучшем случае она думала: хорошая работящая скромная девочка и незаметный ребёнок, но лучше бы обе были не здесь. Жизнь трудная, девочки занимают место – за столом, в комнате, в жизни. И если Берте шестнадцать, она уже самостоятельная человеческая единица,