Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Дальше всё было, как обычно: я всё делаю не так, я сама не такая, какой должна быть… Я защищалась, объясняла, отвечала на все его претензии, извинялась за свои недостатки. И он выгнал меня в мой день рождения.

Он выгнал меня, как выгоняют надоевшего кота, – всё равно вернётся. То, что он выгнал меня, ничего не означало: я вернусь, у нас будет хороший вечер, я поверю, что это в последний раз, он больше никогда не будет меня обижать.

Ляля. Почему ты от него не ушла? Считается, что семейное насилие уничтожает волю к сопротивлению. Больше, чем… другое насилие.

Марина. Почему я от него не ушла?..

…Почему я не ухожу? Невозможно понять, когда уже нужно уйти. Я никогда не знаю, не могу понять, что должно быть точкой невозврата, после чего можно решиться уйти. Между нами ведь не только плохое! Между нами много светлого, у нас общая жизнь, в которой есть прекрасные моменты, мы много смеёмся… Меня всё время плутало… можно по-русски так сказать?

Ляля. Можно сказать «я плутала» или «меня шатало»…

Марина. Меня шатало между «Я сама виновата, что он сердится. Что я сделала?» и «Он меня любит». Я не понимала. Но это было не главное.

Страх. Я не знаю, что там, за дверью, боюсь лишиться защиты, так страшно уйти в неизвестность. Он прав: во мне нет ничего хорошего, я не выживу без него. Я не хочу вернуться к тараканам, мышам и сове. Он говорит: «Моя бедная беззащитная девочка, куда ты без меня, такая неудачная. Тебе повезло, что ты меня встретила, я тебя никогда не брошу»… Но это не главное.

Ляля. Но что же главное?

Марина. Я так старалась себя пересобрать, что вдруг, внезапно, – это было вдруг, как озарение, – поняла: я думаю о своих чувствах, я бережно отношусь к своим чувствам… а как насчёт чувств других? Когда я думала о своем детстве, о наших отношениях с мамой, я всё время думала о себе: я была несчастна, мне не хватало ее теплоты, она своей требовательностью сформировала у меня такую низкую самооценку, что я и правда ни на что не гожусь, мне было тяжело, мне, мне, мне… Я думала, что жалеть нужно меня – ведь это я в нашей паре была слабая, ребёнок, а мама сильная. Жалеть нужно слабого. Жалеть нужно слабого, но разве сильный не имеет никаких прав? На понимание, жалость, свои чувства? Я вообще не думала, что у мамы есть чувства!.. А мама, чего не хватало ей? Она родила меня в девятнадцать лет, из свободной, весёлой молодой девушки превратилась в мать. Слишком рано закончилась ее юность, ее мечты не исполнились, она ожидала от жизни совсем другого… а тут я. Моя мама, девочка, не готовая стать мамой, считала, что ее долг – быть идеальной. Считала, что ее долг быть идеальной матерью, поэтому была так строга. Маме не повезло со мной: я была слишком эмоциональная, а она – слишком рациональная. Ее главное слово «долг», а моё – «теплота». Мы с ней не совпали.

Ляля, задумчиво. …ОКР у нас с Соней генетическое.

Марина. Что это – ОКР? Я не знаю, что это, на русском.

Ляля. Психическое расстройство, навязчивые мысли и навязчивые действия… Я шучу, у нас не расстройство, а так, в лёгкой форме. Она расставляет обувь по линейке и любит пустые поверхности… я тоже люблю пустые поверхности и не могу сесть работать, пока не приведу всё вокруг себя к параллельно-перпендикулярному виду. А крошки на столе! Немыслимо, невозможно, как если бы вошёл крокодил с солнцем в зубах и сказал: «Привет, Ляля!». …Может, это от нашей общей бабушки, той, что умерла в блокаду?.. Но если бы мне дали выбрать, в чем быть с ней схожей, – что бы я выбрала?.. Выбрать-то есть из чего: Соня – самый надёжный человек на свете, справедливая, со всеми ровная, неровность, нервность питается страстями и пристрастиями, а она свои страсти-пристрастия крепко держит в себе. Красивая. О своей красоте, конечно, знает, – как не знать, – но никогда не учитывает. …Красоту, что ли, выбрать? Черные кудри, румянец во все щеки, глазищи, ресничищи. …Нет, красота не годится. Даже в детстве, когда глядишь вокруг, примериваясь «вот бы мне то или это», я не примеряла на себя ее красоту. С такой красотой ничего нельзя сделать – ни позавидовать, ни затмить, такая красота – природный феномен. Розе ведь не завидуют, и роза не гордится тем, что она роза. Я бы вот что выбрала – улыбку. Ее улыбка освещает всё вокруг, делает ее уже совершенно неотразимой. А ты – умница, ты – добрая, ты уже тогда, подростком, так хорошо ее поняла… что у тебя не было обиды на маму.

Марина. Ну какая обида… только любовь. Я много думала о маме. Внешний рисунок человека ничего не значит, нужно суметь увидеть того, кто внутри. Я вдруг увидела маму совсем в ином свете, беспомощную и уязвимую. Ее ведь и саму не любили так, как ей было нужно: моя любимая бабуля Берта дневала и ночевала на работе, ни разу не обняла ее, не пожалела, не взглянула ласково… Это наш семейный сценарий: все мамы не знали, как правильно любить своих дочерей, и никто не виноват.

Ляля. Мы ничего не знаем о других, даже самых любимых, твоей любимой бабуле – моей любимой Берте, мы с тобой мысленно обнимаемся, когда ее вспоминаем. Мы знаем – война, блокада, Берта в тринадцать лет поневоле стала матерью для четырёхлетнего ребёнка, моей мамы. Она совершила подвиг, выжила сама и спасла ребёнка. Но мы же не знаем! Не знаем, что она чувствовала. …Ты подумай – сколько радости у девочки-подростка? Мальчик влюбился, модный топик купили, на море повезут, на день рождения к подружке позвали, на конкурсе танцев второе место заняла, губы впервые накрасила, – не перечесть. А у нее из всех радостей только письма отца с фронта. Она сама была еще маленькая, должна была быть безответственной, лениться, жаловаться, ныть, выпрашивать новое платье… а пришлось быть мамой. Для нас с тобой она идеал, но она была живой человек, со своими чувствами. Когда у нее родилась Соня, она неосознанно сказала себе «я уже побывала мамой, больше не хочу!»… или «больше не могу!». Вот и вышел семейный сценарий: все передавали друг другу военную травму, как при игре в колечко.

Марина. Мы играли дома, на Урале: «колечко, колечко, выйди на крылечко», передавали друг другу колечко