Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Ляля. Наш семейный сценарий просто иллюстрация к учебнику психологии. Травма поколений: отстранённая Берта – контролирующая Соня – затем ты со своей низкой самооценкой, жертва абьюза, а на самом деле – звено в цепочке травмы поколений. …Мы остановились на том, почему ты не уходишь от него. Почему ты не уходишь?

Марина. …Почему я не ухожу? Потому что я хочу стать человеком. Он говорит: «Ты можешь стать человеком… ты же хочешь стать человеком?» Конечно, я хочу стать человеком! Я хочу стать лучше! Я верю, что настанет день, когда буду его достойна. …Но это не главное.

Почему я не ухожу? Мне стыдно перед мамой. Мама очень его ценит, а через него признает и мою ценность тоже. Если я уйду, мама будет считать, что я неудачница, скажет: «Тебе повезло встретить такого значительного человека, а ты не справилась. Ты ни с чем не справляешься». Предстать перед ней несчастной, показать ей такую жалкую себя, принести ей такую боль, – вот что по-настоящему невозможно. Это главное.

Ляля. Ты оставалась с человеком, который тебя мучил, потому что тебе было жалко маму?..

Встреча третья. Во всем виноват Гитлер

Марина. …Он сделал мне предложение.

«Я хочу, чтобы мы поженились», – сказал он.

– Он сделал мне предложение, скоро свадьба, – сказала я маме и заплакала.

Мама решила, что я плачу от радости. Взглянула на меня с таким немного брезгливым недовольством и отвела взгляд – у нас же не принято проявлять эмоции, вместе радоваться, плакать, обниматься.

– Я не знаю, что с собой делать.

Меня вдруг как будто прорвало: я в трясине, в ловушке, у меня нет шанса выбраться… мне не выбраться! Он меня не бросит, а сама я не уйду. Это ловушка для слабых, но ведь я слабая. Я полностью потеряла веру в себя, но у меня никогда не было веры в себя. Он подавил мою волю, но была ли у меня воля? Я неправильная, никчёмная, и так будет всегда. …Я выйду за него замуж, буду жить в большом доме на море, рожать детей, он будет обвинять меня в своих изменах, говорить «ты сама виновата», я буду плакать, а потом… потом ничего, это и будет моя жизнь…

У мамы каменеет лицо. Она смотрит на меня со своим обычным выражением – разочарованно, как на не вовремя сломавшийся утюг, и деловито, как бы засучивая рукава, – утюг нужно побыстрей починить. Что я за нелепый утюг, который никак не может стать человеком!.. Я закрываю глаза. На меня будто опускается плита, я становлюсь всё меньше и меньше, плита придавливает меня к земле… Сейчас я услышу железный голос «Мар-рина!».

– Мар-рина! Если ты хочешь уйти от него – уходи. Поступай, как считаешь нужным, я…

Ох, как хорошо я знаю этот сухой напряжённый тон: «Ну что ж, если ты хочешь стать дворником, – не учись, я умываю руки», «Если ты хочешь остаться никем, – оставайся никем, я не могу поставить тебе свою голову». Сейчас она начнёт перечислять, что со мной будет, если я уйду: это будет самый ужасный шаг в моей жизни, моё будущее будет потеряно и… И всё, она отказывается от меня…

– Я с тобой, – говорит мама. – Если ты хочешь уйти от него, – уходи… Хочешь бросить техникум – бросай. Поступай, как считаешь нужным… я с тобой.

Что? Что – со мной? Что она говорит? Я поднимаю глаза, я не верю… Я думала, мама скажет: «Ты что, с ума сошла?» А мама сказала: «Я с тобой». Неужели это правда: впервые в жизни она меня не ругает, она не моя строгая мама, она со мной?

– Ну да, я с тобой. Я тебя поддержу… А что здесь такого, – смущённо повторяет мама.

Мама чувствует себя неловко, у нас ведь не принято говорить такие слова, у нас не принято говорить никакие слова. Она быстро переходит к практической стороне дела: «Снимай со шкафа чемодан и пойдём. Я помогу тебе собрать вещи».

Почему? Почему она так поступает, почему хочет меня спасти? Я не знаю. Я годами скрывала от нее всё, считала, что она не способна заметить, что творится у нее под носом… но, может быть, она что-то видела, понимала? Может быть, она всё понимала? Может быть, потому что ее изменил трудный путь здесь, в Израиле?.. Может быть, потому что она моя мама?..

Мама дала мне толчок, помогла стать смелой, но если я больше не сломавшийся утюг, то уйти от него я должна была сама, без мамы.

Невероятно… когда я сказала, что ухожу, он впервые посмотрел на меня с уважением. А мне он впервые показался не таким значительным. Он просил меня остаться и тут же говорил «да кто ты такая, чтобы я тебя упрашивал остаться». Просил, угрожал, плакал, опять угрожал… говорил «ты приползёшь обратно».

Расставание было очень болезненным, и для него, и для меня. Может быть, это прозвучит странно, но мне было больно внезапно ощутить свою ценность, значимость. Я ведь не считала себя ни женщиной, которая разбивает сердца, ни вообще кем-то, кто имеет право на свои решения. …Я должна была уйти от него сама, должна была услышать «ты приползёшь обратно», чтобы больше никогда не вернуться. …Спасибо тебе, мама.

…Кажется, что здесь такого – принять решение, уйти и не вернуться через час… но для меня это было как раненому зверьку вырваться из клетки, прогрызть капкан, уползти, истекая кровью… Правда. Спасибо, мама…

Я поехала в Тель-Авив и спросила – где здесь учатся в театральном?

…Наконец-то я на своём месте, всё, что раньше было моим недостатком – повышенная эмоциональность, чувствительность, – стало моей профессией. То, за что меня ругали – «держи себя в руках», «научись не показывать свои эмоции», «тебе всех жалко, что за глупости всех жалеть», – оказалось ценным.

У меня всё сложилось очень быстро, почти молниеносно: роли в театре, роли в кино, моё лицо на обложках журналов. Я думаю, мне помогло стать актрисой понимание, что люди очень слабые. Я сама была слабой и понимала, что каждый может быть очень слабым.

Внешне всё может выглядеть прекрасно – роли, успех, – а внутри боль. Для меня выйти на сцену – это каждый раз переломить себя. Я всё так же не уверена в себе, никуда не делось моё привычное чувство «извините, это я…» и «я не подхожу, я недостаточно хороша». Знала бы ты, как часто у меня бывает это ощущение неуверенности, страх перед будущим, когда я