Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

пока мир не знает о твоей боли, боль не так сильна. Из книг можно понять: видимость важнее реальности. Можно считать одиночество естественным, понять, что обстоятельства определяют всё и не следует ждать слишком многого, что нет смысла бороться, что гордость, может быть, и делает человека еще более одиноким, но зато оберегает от совсем плохого и еще больших разочарований.

У подростка Клары не было переходного возраста – ни протеста, ни грубости, ни защиты своих границ, ни желания быть независимой. Может быть, у нее было достаточно свободы, чтобы не требовать большего? Но вся эта бесконечная беготня по подружкам вовсе не свобода была, а равнодушная бесконтрольность, – свободы у Клары было примерно столько же, сколько у попугая в клетке. Ей и представить невозможно было, что она может сказать что-то кроме «да, папа», «нет, папа». А нагрубить тёте Лиде?! Не-воз-можно. Клара-подросток и не думала быть независимой, – о так называемом подростковом бунте не могло быть и речи. Бунт возможен, когда тебя видят, а если тебя не замечают, то что им до твоего бунта?

Однако незаметной Кларе при всём желании не быть. Не «красотка», не «хорошенькая», не сразу выцепишь глазом из толпы, но как выцепишь – удивишься: как, почему эта вот классическая красота идёт по Невскому?! Один из папиных друзей восхищённо называл ее «принцесса Клевская». Клара-то знала, что принцесса Клевская выделялась отнюдь не красотой, но вида не подавала. На самом деле Клара безупречно правильными чертами и неяркими красками напоминала сразу всех габсбургских красавиц с портретов в Эрмитаже. Внешности своей она не придавала никакого значения, красота не сделала ее ни раскованной, ни хотя бы чуть менее застенчивой.

В целом всё звучит не так страшно, как в сказках про мачеху и падчерицу. Сирота с четырёх лет, и блокада, и, кроме как в блокаду с Бертой, всегда была одинокой девочкой в чужой семье, никогда не жила в любви… Очень жалко Клару, так хочется вернуть ее в отрочество, дать этот проклятый суп (там были овощи и масло), и спросить, не холодно ли ей бежать по морозу в рваных туфлях, и погладить по голове, и похвалить за пятёрки, и назвать «Кларуся»… Но всё же можно сказать, Клара жила «не без любви». Редкие приезды Берты, и все-таки отец, и подружки, и золотая медаль, и Кларино тихое обаяние (будущих медалисток учителя любят), и счастье часами читать посреди грязных тарелок, отставила тарелку и читай, – не так уж плохо. Не так плохо, как могло быть. Все-таки не совсем без любви.

Можем ли мы предположить, какой мамой стала Клара, блокадный ребёнок, не знающий, что такое иметь маму, падчерица, медалистка, книжная девочка? Догадаемся ли, почему Ляля всё детство провела с градусником? А почему Лялю так хорошо одевали? Удивимся ли мы, узнав, что Лялю любили изо всех сил? Помним ли мы (звучит как название пьесы Островского): «Как ни люби, от взросления не спасешь»?

Мученик Мартышон в Некнижном мире

Ленинград, конец шестидесятых – семидесятые

Этого не скроешь: жизнь Мартышона была устлана розами. Ляля (домашнее прозвище Мартышон) была донельзя избалована благополучием душевным и материальным. Мартышона любили откровенно непедагогично, не жалея никаких ресурсов, ни душевных, ни финансовых. Духовные потребности Мартышона удовлетворялись само собой: она родилась и выросла в книжном шкафу.

«Ляля родилась в книжном шкафу, а вот как она попала в книжный шкаф – науке неизвестно», эта умеренно остроумная домашняя шутка была просто констатацией факта: Ляля как начала читать в три года, так и мела все, что попадётся под руку, хоть журнал «Мурзилка», хоть собрание сочинений Гюго.

Что же касается материальных потребностей, всё материальное признавалось второстепенным – без слов, без деклараций. Никто не думал: «Мы не такие, чтобы тупо сесть за стол и бездумно чавкать, почитаем-ка Заболоцкого вместо обеда», но ко всему материальному, включая еду, относились – никак, словно все в доме были созданы лишь для того, чтобы читать. Однако была одно противоречие: Мартышону было всё можно, в том числе материальное. Мартышонское «хочу» никогда не влекло за собой укоризненный вопрос «а деньги?». Слово «деньги» в семье не звучало в качестве аргумента, произносилось как нечто низменное… ну, не будем же мы говорить о деньгах, мы говорим только о сути вопроса, что бы это ни было. Поэтому «хочу» – в детстве набор доктора, игрушечный театр, позже кофточку – всё встречало любовное понимание и стремление просьбу немедленно исполнить: да-да, конечно, сейчас, извини, что сами не догадались! …Игрушки у Мартышона были по большей части затейливые, к примеру, немецкий набор тридцатых годов «Красная Шапочка» будил воображение не хуже театра: на коробке девочка с глуповатым лицом, такую любой волк обманет, а в коробке – ах, что в коробке! В отделениях куклы: бабушка в чёрном платье по моде начала века, блондинка в вязаной красной шапочке, добродушный волк, вылитый скотч-терьер, и, главное, главное – деревянная ватрушка с творогом и самый настоящий деревянный батон!

Родители не считали ее избалованной. Диафильмы, позже пластинки, филармония и театр считались базовыми потребностями, а новая кофточка для Мартышона… тоже базовыми. Надо сказать, мартышонские потребности были невелики: кофточки, бантики, туфельки, шапочки, шарфики… а платья Мартышон не любила.

Мартышон, как любой человек, всё принимала как должное, и свое привилегированное положение принимала как должное. Росла с добрым умным успешным отцом, в прекрасном доме, у нее была не своя комната, а своя часть квартиры, училась в хорошей школе, привыкла к театрам, выставкам, ресторанам, словно в этом нет ничего особенного. Была уверена, что всё это дано ей самой природой, как уши, например, или нос.

Приятно, что кому-то досталось так много хорошего, но немного неловко и тревожно – не слишком ли много, не отщипнул ли этот человек лишнего от общего запаса хорошего в мире?.. Много хорошего – это, бесспорно, удача, – так рождается сила. Убеждённость в своём праве на хорошее заставляет верить, что все, чего хочешь, можешь получить, всё в твоей власти. Но, бесспорно, и неудача: рано или поздно обнаруживаешь, что в хорошем пробита брешь и оно начало протекать, – и что не всё в мире тебе подвластно. Важно не то, что в семье признавалось неотъемлемое право человека на кофточку. Важно, что человек, все потребности которого считаются базовыми, не имеет представления, как это – когда ты чего-то хочешь, а нельзя.

Силы в семье Мартышона были неравны. В хорошей любящей семье нет никакого пресловутого равенства, в хорошей семье есть чёткое распределение сил: кто главный, а кто зависимый,