Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Так Мартышон узнала, что она звезда, наиболее привлекательный член группы, с которым все стремятся дружить. Взяла в библиотеке книжку «Занимательная социология», узнала, что в любом коллективе есть звезда, а еще есть «предпочитаемые», у которых всё не блестяще, но нормально, и есть «пренебрегаемые», с ними общаются пренебрежительно и в последнюю очередь. Бывает еще лидер, лидером вышла девочка-староста класса. Лидер – это про командовать, а звезда – про чувства. У лидера формальная власть – ха-ха-ха, а все нити эмоционального влияния у звезды: звезда выбирает, с кем быть ближе, с кем дальше, и те в результате ее выбора занимают места в иерархии. Вот оно как, оказывается, всё устроено. Интере-есно!..

Почему Мартышон была звезда? Почему один человек отталкивает, другой притягивает? Объективно Мартышон симпатичная, отличница, смешливая, легко делится интересным, – этого достаточно, чтобы завести друзей. Почему кто-то притягивает всех? На это уже не так просто ответить. В случае Мартышона причина была, возможно, в том, что она свой высокий статус в обществе не осознавала, любила быть всеми любимой, но к власти не стремилась.

Мартышон похвасталась маме. Рассказывать маме о своих успехах легко и приятно.

– До опроса я не знала, что у меня в руках нити влияния. Я просто выбирала, с кем быть ближе, с кем дальше.

– Не понимаю, почему ты звезда… Ты только не зазнавайся, будь скромнее, – тревожно сказала мама.

Мама всегда тревожится, когда Мартышон получает награду, даже если это приз за лучшее выступление в детском саду. А тут – звезда! Если Мартышон выделится, выйдет из общего строя, то станет открытой мишенью… вдруг кто-то ее обидит? Вот же мама, любую радость отравит! Быть звездой уютно, безопасно. Если задуматься, Мартышон знала, что звезда. Что же тут сложного: в ней никогда не зудит червячок «примут ли, позовут?..», она знает, что примут и позовут. Она просто не обращала внимания, что в любой компании желанна, ее шуткам смеются, отклика ждут, спрашивают «а что ты об этом думаешь?». Мама боится, что ее обидят. Но за что ее обижать? Мартышон была уверена – не за что. А насчёт «нитей эмоционального влияния» можно будет дальше посмотреть и решить, что с ними делать, куда и зачем их тянуть.

Вскоре после начала учебного года случилось совершенно, казалось бы, незначительное для Ляли-звезды: в школу пришла новая физкультурница Нина Николаевна, яркая крашеная блондинка чуть старше тридцати, с завитыми кудрями со следами бигуди, крепкая, как репка. Дочку ее, Ирку, определили в Лялин класс, физкультурницу назначили классным руководителем – больше никого не нашлось, – вместо старой заболевшей настоящей учительницы русского и литературы. Та дружила с Мартышоном, переглядывалась, нежничала про «Дорога уходит в даль», «Кондуит и Швамбранию», «Обрыв» и «Первую любовь» и даже не удосуживалась ставить ей оценки, раз и навсегда поставив пятёрку и признав их равноправие в дружбе.

Бойкая физкультурница – свисток на шее, спортивный дух, синий спортивный костюм – воплощала в себе всё, что было чуждо Мартышону. А высокомерная вечно чего-то там читательница Ляля – всё, что было чуждо Нине Николаевне. Эта, с позволения сказать, Ляля (что за имя-то такое, с претензией) слишком много о себе понимает, – освобождение от физкультуры, насмешливый взгляд, вежливая неприязнь. …Этим двоим лучше было бы не подходить близко друг к другу, не смотреть в глаза, – они как звери разной породы, волей директора зоопарка, помещённые в один вольер.

Мартышон лишь в феврале впервые пришла на физкультуру. Вот это было для нее большое событие: до того она всегда была в состоянии либо до, либо после насморка, больного горла или кашля. Пришла, переоделась, как все, в синие трусы, построилась, когда сказали «построиться». Стояла, стесняясь торчащих из синих трусов макаронин, которые были у нее вместо ног, и себя в целом, такой неспортивной. И каждую минуту помня, что у нее… ах… то было вздох, дуновение… у этого не было названия, не было слова. Мартышон даже мысленно не называла вздох грубым словом «грудь». Это была самая большая гордость и красота на свете, образовалась чуть ли не за ночь, устремилась из тощего стрекозиного тела вперёд и вверх, будто не было земного тяготения. С мамой они не обсуждали, мама, наверное, стеснялась сказать, что нужен лифчик. Мартышона это озадачивало, но и радовало, – разве возможно облечь вздох в покупку лифчика?.. Выходит, Мартышон всё время переживала, стеснялась, застенчиво изумлялась своей чуть обозначившейся груди? Нет, конечно, нет! Изредка случались мгновения, когда Мартышон об этом почти не думала.

Нина Николаевна прошлась вдоль строя, остановилась напротив Мартышона.

– Красивая у тебя фигурка, красивые ноги, – одобрительно сказала Нина Николаевна, словно выдала медаль.

Что? Фигура, у нее? Ноги? Красивые? Эти макаронины, которые достались ей в качестве ног?

Мартышонское детство было битвой за бестелесность, яростно-брезгливым сражением с физиологией: как, как могло случиться, что человек, венец творения, ходит в туалет? Почему у человека уши? Почему уши так глупо прилеплены к голове? Почему человек вынужден сморкаться, ведь это некрасиво? А почему икает?.. Человеческая жизнь выглядела таким бесконечным круговоротом противнейшей физиологии, что – как жить?.. Иметь тело оскорбительно для человека. Пристало ли венцу творения иметь на своих конечностях отростки, на каждом из отростков по твёрдой пластинке? Когти, как будто не человек, а зверь какой-то! Как смириться с тем, что тела некрасивые и нелепые, а телесная жизнь неприлична? Вот бы вообще не было тела, – в идеале были бы одни глаза, чтобы ими читать! …Мартышон не могла обсудить с родителями идеальную бестелесную вселенную, рассказать о своём ужасе от некрасоты тела, ведь родители могли подумать, что не нравятся ей.

Повзрослев, Ляля смирилась с физиологией, привыкла, что всё так устроено, но по-прежнему презрительно кривилась на жизнь тела, считала всё физиологическое стыдным и уж точно второстепенным. И вот еще что: Ляля никогда не видела чужого голого тела. Никто из взрослых при ней не переодевался, не мылся, не спал, не предъявлял никаких признаков физиологии… не подавал вида, что является телом. Это не было претензией на аристократическое воспитание, это вообще не было воспитанием. Никто ведь не говорил Ляле: «Садись на стул, а не на стол, не кусайся, как собака, не плюйся, как верблюд, не вырывай у людей из рук то, что тебе понравилось», и точно так же никто специально не обучал Лялю элементарному, не говорил «нельзя ходить по дому в халате… когда встаёшь из-за стола, задвигай за собой стул… не зевай с открытым ртом… держи нож в правой руке, вилку в левой». Всё это подразумевалось само собой, как