Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Лялино счастье длилось недолго. Следующие месяцы стали самым страшным Лялиным мучением: Ирка приблизила к себе другую девочку, и они стали дружить втроём. Ляля предпочла бы владеть Иркой единолично, но Ирка так захотела, и Ляле пришлось дружить втроём. Казалось бы, Ляля – звезда и может ставить свои условия, но звёздный статус оказался абсолютно бесполезным, социология социологией, а жизнь жизнью: Ляля ведь не стремилась сидеть за одной партой со всем классом или ходить ко всем по очереди на дни рождения, не хотела нравиться всем, она хотела дружить с одним человеком… нет, с одним в двух лицах, с двумя – Иркой и ее мамой, быть частью их жизни.

На самом деле это только называлось «дружить втроём». Ляля в этой тройке стала играть особую роль, была как приглашённый артист, гастролёр – рассказывала истории, рассуждала, разъясняла незнакомые слова. Но прежде Ирка слушала ее с интересом, а теперь как бы немного свысока, презрительно, – ты нас развлекай, а я посмотрю, разрешить тебе побыть с нами или нет. Ляля разливалась соловьём, а Ирка прерывала: «Подумаешь, твои книжки – одно, а жизнь – другое». Или: «Ты думаешь, мне это интересно?» – и Ляля судорожно искала, что рассказать, чтобы Ирке было интересно.

Каждый день был полон волнений и страстей, и, как на качелях: вверх от счастья – вниз от горя, вверх-вниз… На переменах ходили втроём, но мира втроём не бывало больше одной перемены. На первой перемене они были по-хорошему втроём, Ирка с Лялей смеялась, с Лялей обсуждала одно, с Другой другое. Как только Ляля расслаблялась и радовалась – всё хорошо, пусть они будут втроём, как Ирка пинком отправляла Лялю на скамейку запасных, разговаривала только с той, Другой, а Ляля была как будто не нужна. Они шептались! Шептались о чем-то, чтобы Ляля не слышала. Ляля шла рядом, изображала равнодушие и рассеянность, но попробуй выглядеть равнодушной, когда тебя колют прямо в открытое сердце.

На второй перемене Ирка уже демонстративно предпочитала Другую, уходила с ней посреди общего разговора – «а нам туда», и они вдвоём уходят туда, а Лялю не берут… Почему?! И неожиданность, неожиданность имела большое значение, от неожиданности Ляля чувствовала себя словно получила пощёчину на глазах у всех, старалась не подать виду, что ее унизили. Стоять одной, не зная, куда деваться от стыда, было ужасно, и Бальзак, Мопассан, Золя, Дюма и Тургенев не могли ей помочь, научить, что делать. На третьей перемене Ляля ждала, когда Ирка к ней подойдёт, а Ирка проходила мимо, Ляля оставалась с брошенными глазами. Однажды Ирка сказала «после школы все пойдём ко мне», Ляля задохнулась от счастья, после уроков ждала-ждала у выхода, а они, оказывается, уже ушли без нее, и у Ляли было настоящее горе. На следующий день Ирка сказала, что Другая – дура, и Ляля прямо в небо унеслась от счастья.

Иногда бывало так, а иногда по-другому, Ляля никогда не знала, дружат с ней сегодня или нет. Беспричинность и неожиданность – очень острое оружие.

Почему вся власть была у Ирки? Почему Ляля, любимая и дома, и в школе, заискивающе порхала вокруг нее, как попугайчик? Что делает человека вправе выбирать? Уверенность в себе? Доставляли ли Ирке удовольствие Лялины страдания? Была ли это природная властность, желание попинать слабого? Ведь слаб тот, кто больше любит, а Ляля, конечно, любила больше. Может быть, для Ирки это была просто тренировка коготков – притянуть-оттолкнуть-притянуть-овладеть полностью? Или же это была неосознанная месть: ведь Ирка тоже чувствовала, что Ляля ей чужая, и пришла пора отвергнуть чужое, напоследок с размаха наподдав чужому миру, чтобы он исчез, не смущал? Не исключён также вариант, что ничего этого не было и в помине, книжная Ляля всё преувеличивала, а некнижная Ирка просто вела себя как хотела, не желая сделать больно, и росла вовсе не интриганкой, а чудесным человеком?

Вскоре они вообще перестали бывать втроём: Ирка была то с Лялей, то с Другой, кого она выберет, всегда было неизвестно, – сегодня Ирка говорила Ляле «пойдём ко мне», и Ляля счастливо бежала, а назавтра звала к себе Другую… и никогда не объясняла! Когда Ирка выбирала ее, Ляля вела себя как любой неглупый человек, снедаемый ревностью: скрывать страдания, не пытаться выяснить, чем она хуже. Старалась быть для Ирки еще веселее, шутить еще смешней. Другая, должно быть, тоже страдала, они с Лялей не имели никакого значения друг для друга, для каждой важна была Ирка. …Для Ляли было еще одно, потаённо самое важное, – Иркина мама. К физкультурнице Нине Николаевне Ляля по-прежнему испытывала неприязнь, а к Иркиной маме Лялю тянуло страшно… Как жить, если Иркина мама теперь для нее всего лишь физкультурница Нина Николаевна?..

Ляле иногда хотелось, чтобы Ирка рассталась с ней, окончательно выбрала Другую. Тогда можно было бы погоревать и смириться, покончить с Иркой в своей душе, как Атос в душе покончил с Миледи, как брошенный любовник у Бальзака покидает Париж, чтобы доживать свои дни в провинции… Но Ирка, не прочитавшая в своей жизни ничего сложней учебника, от природы была мастером интриги. Вела себя как искусная соблазнительница – то приближала Лялю, то удаляла, никогда не отпуская совсем. Не разговаривала с Лялей по нескольку дней (несколько дней отчаяния, одиночества и отвержения – это очень много), но не давала ей уйти, скатиться в такую бездну обиды и отчаяния, из которой Ляля к ней уже не вернётся. Как только Ляля в отчаянии решала «всё кончено», Ирка натягивала поводок: бросалась к ней, шептала, смеялась, звала в гости… и снова отталкивала. Так Ляля жила и мучилась, делая вид, что унижение – это нормально, чувствуя, как в ней нарастает слабость, беззащитность к чужой воле. Ну, не было у Ляли сил, чтобы уехать доживать свои дни в провинции…

Ляля подумывала открыться маме. Сдуру сказала, стараясь скрыть боль: «Ирка теперь дружит с другой девочкой…» Мама со страдальческим взглядом «как, моим ребёнком пренебрегли?!» торопливо отозвалась: «А я ведь тебе говорила… Надеюсь, ты не переживаешь, ведь всё это такая ерунда. Но это тебе урок на будущее, ты направила на эту девочку больше чувств, чем ей было нужно». Это был неправильный ответ, тут и обесценивание, и обвинение, и как же обидно, когда твои страдания называют уроком на будущее! Да еще и это – «я тебе говорила…». Ужасно, когда мама оказывается права. Больше никогда – ни слова о себе – ни за что! Но где найти правильный ответ, если единственное чувство «твой ребёнок в опасности!» застит разум, и