Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

(фольга, лепесток, стёклышко) в цветочных горшках на балконе и шепталась с розовым плюшевым медведем. Ее не мучило ни предательство Иркиной мамы, ни то, что учитель ее трогал, она не чувствовала себя оскорблённой, униженной, она просто со всех ног бросилась домой после уроков – скорей-скорей в книжную кладовку. Ей нужно было почитать, поводить глазами по строчкам, буквы-строчки были нужны ей, как валерьянка. А об этом она подумает потом.

«Лолиту» Ляля нашла в наволочке. Книжная жизнь бывает очень усмешлива, подыгрывает, подсовывает нужное, утешает, объясняет… или, напротив, вводит в полное замешательство.

…Откуда же в Ленинграде в Лялиных жадных до книг лапках в те, как говорил Набоков, «тяжкие неандертальские времена» этот серо-зелёный том – на обложке «Лолита», «перевёл с английского автор», внизу строчка Рhaedra publishers, New York. Не из районной же библиотеки, куда Лялю за необузданную начитанность пускали бесконтрольно шарить по полкам!..

Дома книги были по всем комнатам, в книжных шкафах, в платяном шкафу, в буфете, в кладовке… и было выражение «Что ты слоняешься по шкафам? Выбери уже что-нибудь». Прибежав домой, Ляля бесцельно слонялась по шкафам, пометавшись глазами по полкам, ничего не выбрала… забрела в кладовку, встала на табуретку, потащила что-то с верхней полки, – и оттуда на нее свалилась наволочка. А в наволочке книги: «Лолита» и «Доктор Живаго».

Хм, насторожилась Ляля, книги от нее прячут, совсем с ума сошли?! Ляля, конечно, не знала, что «Лолита» и «Доктор Живаго» боролись за Нобелевскую премию и победил «Доктор Живаго». Ну, а у Ляли победила «Лолита»: «Доктор Живаго» – машинописная копия, а «Лолита» – настоящая книга, к тому же Ляля больше любила книги с женскими названиями. «Госпожа Бовари» поначалу привлекала ее больше, чем «Красное и чёрное», хотя при чтении оказалось наоборот. Ляля не знала, что книги могут быть «запрещёнными», но даже при самых демократичных родителях ребёнок всегда немного зверёк, скрывающийся от взрослых опасных зверей, всегда немного «от хитрой лисицы под елью и сосной прячется заяц». Интуиция подсказала ей – лучше прочитать эту книгу прямо здесь, стоя на табуретке в полутьме кладовки.

Набоков, безусловно, не одобрил бы. Не позволил бы Ляле читать «Лолиту» на табуретке в кладовке, выхватил бы серо-зелёный том из Лялиных рук, спихнул бы Лялю с табуретки, выгнал из кладовки. Его собственному сыну не позволялось в двенадцать лет читать «Приключения Тома Сойера», так как эта книга, по его мнению, вызывает интерес к девочкам. Любопытно, что сказал бы Набоков, если бы узнал, что интерес Тома Сойера к Бекки взволновал Лялю значительно больше, чем интерес Гумберта к Лолите? «Приключения Тома Сойера» были про нее: ее одноклассник, желая проявить свою симпатию, обстрелял ее жёваной промокашкой. А вот «Лолита» была не про нее.

Ляля стояла на табуретке в кладовке, помахивая поочерёдно то одной, то другой затёкшей ногой, бегая глазами по строчкам. И так зачиталась, что от маминого нежданного «Мартышон!» чуть не свалилась с табуретки.

Клара смутилась, застав Лялю с «Лолитой», но говорить «тебе это рано» было не принято, а сказать «как не стыдно лазать по наволочкам!» – смешно. Она сказала лишь: «Не читай в кладовке, испортишь глаза». Ляля поняла: мама не хочет говорить с ней о таком. Ляля и сама не хотела говорить с мамой о таком. О неприличном.

Из неприличного она отметила: бывают особенные девочки, нимфетки. Ляля придирчиво разглядела себя в мамином зеркале – она нимфетка? Еще недавно в зеркале отражался сутуловатый очкарик в спущенных колготках характерного ленинградского бледно-голубого цвета (очки, гланды, не сутулься, опять косолапишь)… Неужели она нимфетка, как Лолита? А Ирка нимфетка? …Объективно ни Ирка, ни Ляля не были нимфетками. Нимфетка – вся обещание, Ирка вся была очевидность, ладненькая симпатичная очевидность, а Ляля – недавний бледнолицый очкарик, не уверенный в своём взрослении. В зеркале таинственно мерцали глаза… и вздох, у которого не было слова, гордость и красота, устремившаяся из стрекозиного тела вперёд и вверх…

Дочитать «Лолиту» не удалось. На следующий день Ляля полезла за наволочкой, а наволочка пуста. Ляля постеснялась показать маме свой интерес к неприличному, спросила только, чем закончится книга. Мама сухо сказала: «Лолита умрёт» и перевела разговор на другое. Дала понять, что о таком не говорят.

Однако мамино смущение было напрасно. Ляля восприняла «Лолиту» как детектив: Гумберт всё время скрывался, убегал. Это, по Лялиному мнению, была суть истории, а всё остальное непостижимым образом прошло мимо ее сознания. Она так и не поняла, зачем Гумберту была нужна Лолита. Торопливо читала?.. Другого объяснения нет. Разве что книги сами знают, когда о чем рассказать, хранят человека от горького ненужного знания.

Ляля легально читала «Графа Монте-Кристо», вот это была всем книгам книга! У Дюма для Ляли неожиданно нашлось утешение. Предательство близких, оказывается, встречается. Как Иркина мама могла так ее предать, они же дружили… смеялись. Оказывается, не только Лялю, но и Эдмона Дантеса предали те, кому он доверял, кого любил. Вот эта Лялина беспомощность против лжи, навета, невозможность оправдаться, недоумение… оказывается, это не в первый раз случается?

Эдмон Дантес с блеском отомстил лгунам-предателям за себя и за Лялю… Ну, хоть кто-то отомстил. В отличие от Эдмона Дантеса, Ляля не мечтала о мести. Откуда-то у Ляли была такая стратегия – терпеть, молчать, бояться. Домашняя заготовка, от мамы? Но Клара блокадный ребёнок, сирота, падчерица, а Ляля, вокруг которой были дочиста выполоты все сорняки, она-то почему оказалась такой беззащитной при первом же столкновении с чужими?..

А «Лолита» уже почти стёрлась из памяти, это были буквы, буквы…

Но все-таки не совсем буквы. Унизительный липкий страх прополз в нее, постепенно заполонил ее всю: Евгений Михайлович относится к ней, как Гумберт к Лолите, хочет ее украсть, спрятать и… и потом она, как Лолита, умрёт. В школе быть не опасно, а после школы нужно быстро бежать домой, оглядываясь по сторонам. Убедиться, что входишь в подъезд одна, что тебя не выследили. Какая же нелепая смесь взрослых книг и плюшевых медведей была в голове у Мартышона! Она так зорко различает все тонкости узора, но в целом видит совершенно другую картину. Боится. Бежит домой, оглядываясь, чтобы ее не выследили, не украли, чтобы не умереть.

И что же до смерти напуганная Ляля, Мартышон, избалованная любовью и принятием, неужели она так одинока? Сказала ли она хоть слово папе? Маме? Они сделали все, что в человеческих силах, чтобы ребёнок им доверял. Были уверены, что Мартышон рассказывает всё. А у нее вместо родителей книжный шкаф?

Признаться папе, что она, такая умная, и так страшно влипла? Ну нет! «Умру, а не скажу!» – думала Мартышон. Есть путь, который она должна пройти одна,