Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Прежде Мартышон тут же взяла бы конфету для примера. Если хочешь съесть конфету, алгоритм твоих действий: взять конфету, развернуть фантик, открыть рот. Папа считал, что Мартышон очень способная девочка, продолжатель и преемник, а Мартышон кивала, ела конфеты, и они были друг другом довольны.

То было раньше, а теперь… Вчера еще знали о каждом мартышонском вздохе, а сегодня – уже всё. Она сама по себе, отныне и навсегда.

Мартышону было плохо, но домашняя жизнь между тем текла, как положено. По субботам музеи, театры, концерты, гости, а по воскресеньям… у папы для Мартышона кое-что было. Каждое воскресенье после обеда папа с наслаждением приготовлялся провести время в единении с ребёнком. Провести время означало решать олимпиадные задачи. Раньше была пора разговоров о проблемах и гипотезах, а теперь пришла пора подумать о будущем.

В то время как Мартышон не хотела больше жить (пусть это были красивости, она собой любовалась, не хотя жить, но всё же, всё же…), родители боролись за ее будущее. Пока это была не совсем борьба, скорее, разминка. Мартышон, казалось бы, способная девочка, папин преемник и продолжатель, смотрела – на него, в угол, в окно – и не могла решить ни одной задачи. Тупела с каждой новой задачей, хотя куда больше тупеть… Но ей было куда: к концу мучительного часа, потонув в собственной тупости, перепутала ось абсцисс с осью ординат.

Каждое воскресенье папа надеялся. И не без отчаяния приходил к очевидному выводу: Мартышон-то у него не очень… Вот он вроде бы благодатный материал, сидит и преданно смотрит, в глазах готовность выучить наизусть всё равно что и создать убедительную видимость, что всё выученное наизусть понято. Но, в сущности, это означает лишь умение мгновенно сделать уроки и получить пятёрки. А к процессу познания, к науке материал испытывает неприязнь и даже отвращение. Никогда, никогда материал не станет учёным. Это было больно… Ну что ж, у каждого своя боль. У Мартышона одна, у папы другая, у каждого из страстно любящих друг друга людей в одно и то же мгновение болит разное.

Папа стал доктором наук в тридцать лет, это не было легко – нервы, надежды, облом и затем достижение. И теперь стремился Мартышона оберечь, устлать ее путь розовыми лепестками и снежинками, передать в нежные дочкины руки, которые еще недавно держались за его палец, все, что наработано, – не материальные ценности, а лучшее из всего, что он может ей дать, – математику. Математику как защиту от внешнего мира, от злых чужих. Чтобы дочка не продиралась, не спотыкалась, не обдирала нежную кожу, а была – своя. Одна в чужом мире она ничего не добьётся, изомнёт пёрышки. Нужно поместить ее туда, где она будет своя среди своих, заранее рассчитав ее жизнь: кандидатская диссертация – докторская диссертация – преподавание в вузе. Чтобы Мартышону уже быть при своём будущем, как козе с колокольчиком.

Все друзья семьи всего добивались сами, трудно, с азартом обдирая кожу, продираясь среди чужих. И заранее задумывались, как устроить жизнь своим дочкам. Папин друг, отец Лялиной подружки, известный художник, дал ей в три года в руки карандаш – не принуждал рисовать, не привязывал ремнями к мольберту, просто дал карандаш и велел – рисуй! Рисуй, тебе говорят! Она не хотела рисовать, но – «Рисуй! Ты хочешь иметь свободу или нормированный рабочий день, бежать потной с обеда к кульману?» Подружка думала, что Кульман – это ее будущий муж, и она должна будет бежать к нему по первому требованию, не успев пообедать. Еще одна мартышонская подружка с трех лет учила французский, – куда же ей деваться, ее отец профессор на филфаке. Папа-художник говорил «рисуй!», папа-математик говорил «решай!», папа-филолог говорил «Tu apprendras dix verbes avant le déjeuner!», что у папы было, то он хотел своей девочке передать.

…В то воскресенье посреди математических мучений зашёл Лёвка с третьего этажа, принёс выпавшую из почтового ящика газету. Встал у Ляли за спиной и – решил задачу. Мартышон сидит и тупеет, спроси сейчас, как ее зовут, она не ответит. А Лёвка – папа уже называет его Лёвочкой – решает одну, другую, третью, они с папой заряжаются друг от друга счастливым азартом. Мартышон видит так ясно, словно измеряет линейкой, как растет в папе интерес и восхищение… в геометрической прогрессии, вот! Ну разве это справедливо?! Ведь это она знает, что такое геометрическая прогрессия и теорема Ферма, ведь это ее папа…

Папа расцвёл, в нем проснулось всё самое хорошее – учить, радоваться таланту, наслаждаться взаимным пониманием. В Мартышоне, напротив, проснулось всё самое плохое – обида, желание подложить Лёвке под попу кнопку. Чтоб его черти съели, пусть пропадёт, провалится под землю!

Никогда не ясно, что послужит триггером, в какую картину сложатся кусочки мозаики. Папа пробормотал: «Хм, у этого мальчика есть будущее…» «А у меня нет будущего… Ну и хорошо, мне и не надо!» – мстительно подумала Мартышон.

Прошёл час и целая вечность, в которую вместились полные ведра мартышонской боли. Папа с Левкой – сближенные головы, счастливый свет в папиных глазах, – и она – полное ничтожество, нечего ей делать дома… и на всем белом свете. Умные ворковали над задачей, а Мартышон ушла из дома. Она уже не была малышом, который собирает узелок с колготками и уходит из дома навсегда до ужина. Ушла без конкретных планов и намерений, утекла, тихо прикрыв за собой дверь, и боль свою унесла с собой. Это же правильное решение – умереть, чтобы облегчить боль?.. Мама во время математического часа гуляла со своей школьной подругой, они где-то хохотали вдвоём, и некому было сказать: «Куда, с кем, не больше, чем на час, надень шапочку!».

Носила боль по улицам, донесла до Таврического сада, прогуляла боль в Таврическом саду. Наматывая круги по Таврическому саду, мысленно пробежалась по всем своим кругам ада. Ничьих надежд она не оправдала – ни папиных, ни своих. Покорная овца, не смогла защитить себя от Нины Николаевны, и не может она следовать папиным курсом, глупая покорная овца. Оказаться глупой покорной овцой больно. Боль ощущалась кожей, болел живот, горело в груди. Утонуть будет красиво?.. Дождаться темноты, спрятаться в кустах у пруда, пойти по тонкому льду.

Когда стемнело, – сад закрывали, но она предусмотрительно спряталась в кустах, – вышла из укрытия и собралась свести счёты с жизнью. Мартовский тонкий лед на пруду… Никто не заметил фигурку на берегу пруда, служитель пил чай, или смотрел в другую сторону, или читал газету… Мартышон