Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

без папы. Они с папой любят друг друга, друг другу интересны, друг друга уважают и гордятся… Разве можно показать любимому человеку, который тебя уважает, совсем другого себя, предстать перед ним жалким и уязвлённым? Папа бы сам – никогда ни за что! И Ляля – ни за что. Это же стыдно! Стыд за то, что тебя обижают, очень сильный. …Да и потом, разве повернётся язык произнести: «Папа, он положил мне руки на грудь и…»? Папину любовь не потеряешь… наверное, не потеряешь, но что ей папина любовь без уважения? Спасибо, не надо.

Может быть, маме? «Умру, а не скажу!» – думала Мартышон. Что бы из этого вышло, кроме огромной боли? Мама совсем беззащитна перед ее горестями. Причинить такую боль человеку, который от нее зависит?! У мамы западают губы, если у Мартышона 36,9. В глазах плещется ужас, если у Мартышона насморк. Насморк не скроешь, но все, что можно скрыть, нужно скрыть. Для мамы Мартышон давно себя нарисовала: не бойся за меня, мама, я сильная. Для мамы у нее должно быть всё хорошо, всегда. Так Мартышон понимала свой долг: лучше умереть, чем показать маме, как ей больно. Если не скажешь маме, можно в любой момент решить, что этого не было. А если скажешь, в маминых глазах навсегда останется отпечаток твоей боли. Подросток – одинокий путник, мучается один, без мамы.

Ляля подумывала о том, чтобы носить с собой градусник. Если надышаться ртутью, умрёшь. Умереть лучше, чем быть в плену. Если Евгений Михайлович украдёт ее, она – раз, и разобьёт градусник. Вот какая догадливая девочка! Прекрасное же решение: иметь при себе градусник в пластмассовом футляре, если украдут, разбить градусник и начать глубоко дышать. Чтобы надышаться ртутью. …Может быть, иногда бывает вредно много читать, становишься единственным автором своего мира, сам нарисовал козу рогатую и сам боишься. Лялино распалённое чтением воображение превратило робкого добродушного пакостника Евгения Михайловича в страшного Гумберта. Многие чтения – многие печали.

А что же с Иркой? Ирка, Ирка… Ирка. Волнующую дружбу с Иркой как отрезало, как Ирка ни разу не взглянула, не подошла, так и Ляля. Ирка знала о той истории, но что, что она думала?! Что Ляля виновата, Ляля сама?.. Ляля старалась об этом не думать, не гадать. Если Ирка считает ее виноватой и может рассказать… лучше уж съесть градусник.

В мартышонских любимых романах история героя укладывалась в схему завязка-кульминация-развязка, а Лялина личная жизнь была калейдоскопом, где горести не сменялись радостями, а были вплетены друг в друга. Стыдно сказать, но во всем этом клубке испытанного в тот день ужаса и унижения вилась одна лукавая зеленоглазая змейка – Нина Николаевна сказала, что Ляля красивая. Сказала в раздражении, а не желая сделать комплимент. Значит, и правда, ура-ура, красивая?

Теперь Ляля обладала новым важнейшим знанием, которое нужно было осознать. Это было как будто перекатываешь в руке гладкий камушек, руку держишь в кармане, никто не знает, что у тебя там… А там камушек!.. Красивые и обычные – это существа разной породы, как пантера и поросёнок. Иногда в Ляле клубился восторг – точно красивая! – иногда сомнения – мама всегда говорила: «Никого не слушай, ты не красивая, ты обычная».

Ляля знала, что она красивая, одновременно знала, что обычная (мама же говорила), верила то маме, то Нине Николаевне, от торжествующего бурления переходила к лицемерному «нет, все-таки обычная» и тут же впадала в отчаяние – если уже мысленно побыла пантерой, разве понравится быть поросёнком? …Так случилось, что вскоре она получила подтверждение тому, что все-таки пантера… С поросятами не случается то, что случилось с Лялей!

Приближался особенный праздник, Восьмое марта. В этом празднике, единственном из всех, проявлялись чувства. Было принято дарить подарки, все мальчики организованно дарили открытки с мимозой всем девочкам, но оставалось и пространство для личных предпочтений: например, сунуть девочке в портфель открытку «С Днём Восьмого марта!» означало – к этой девочке чувства. Все прошлые годы Ляля получала общую открытку от небольшой компании мальчиков, с которыми она дружила больше, чем с остальными, иногда несколько мальчиков совали ей свои личные открытки-чувства в портфель, и несколько раз она находила в портфеле анонимные шоколадные подарки, шоколадку «Алёнка», конфету «Гулливер» или «Белочка», всегда чуть подтаявшие, словно перед тем, как сунуть в портфель, их долго и жадно сжимали в кулаке. В этот раз она ждала другого. Чего именно, сама не знала – принца, алых парусов?.. Другого.

Седьмого марта, накануне праздника, Мартышону нежданно-негаданно был вручён подарок. Кукла, большая пластмассовая кукла с неловкими ногами и руками, в белых башмаках, одетая в матроску, на этикетке надпись «Катя в матроске». Катя в матроске была преподнесена на последней перемене со словами «это тебе от всех мальчиков в классе». На глазах у всех. Мартышон сначала не поняла, что только ей, ей одной подарили подарок, больше никому! Только ей, ей одной, от всех мальчиков! Катя в матроске! Она не верила своим глазам, ушам, ничему!

Мартышон счастливо замерла с Катей в руках, будто Мисс мира на пьедестале. Улыбаться старалась скромно, но как скроешь щенячий восторг, счастье несказанное, если сердце выскакивает из груди. Ведь если подумать! Все мальчики класса собрались и обсудили, кому подарить подарок на Восьмое марта. У них был один кандидат, единственный! Все не просто выбрали ее, а смогли организоваться, собрали деньги, пошли в игрушечный магазин, выбрали Катю в матроске, заплатили, спрятали до вручения, вручили! Это растянутое во времени действие, потребовавшее групповых усилий, увеличивало значение Кати в матроске до размеров мирового признания. Мартышон так это и поняла – она получила признание всех мужчин мира.

После уроков Мисс мира – пластмассовая Катина голова торчит из портфеля – счастливым вихрем неслась домой, к маме. Представляла, какую гордость за нее испытает мама, услышав: «Что это?.. Да так, ерунда, подарок от всех мальчиков класса, вот идиоты… не знаю, почему все подарили мне… только мне». Рассказывать маме о своих победах всегда было легко и приятно. Рассказывая, следовало сохранять лицо, говорить устало и небрежно, не выдавая восторга, всем своим видом показывая «что тут такого…». Якобы так и должно быть, якобы она не придаёт значения. Надо сказать, что Лялина самооценка взлетела до небес. Ведь, что ни говори, а это был ее величайший триумф! Только ей, ей одной… и так далее.

Обидно! Мама не выразила восторга. В ее глазах мелькнуло совершенно неуместное, при таком-то триумфе, беспокойство. О чем она беспокоилась? Не вырастет ли Ляля слишком уверенной в себе… Это может привести к разочарованиям –